Косовский Александр – СИНИЕ ЦВЕТЫ (страница 6)
– Где? – голос Виктора Петровича сорвался. – Матвей, где?!
Матвей докурил, затоптал окурок в мокрую землю.
– Не здесь, – сказал он. – Их тут нет. Их на другом кладбище схоронили, в городе. А цветы… цветы там, где смерть. Не где могила.
Он развернулся и пошел по аллее, медленно, шаркающей походкой.
– Матвей! – крикнул Виктор Петрович. – Где?! Где искать?!
Матвей не обернулся. Только рукой махнул куда-то в сторону реки.
– Там, – донеслось сквозь шум дождя. – Где вода. Где холод. Где они тебя ждут.
Виктор Петрович смотрел ему вслед, пока старик не скрылся за рядами крестов.
Потом перевел взгляд на реку. Там, за кладбищем, за пустырем, за полем, текла река. Та самая. Чёрная. Холодная. С мостом, на котором десять лет назад…
Он не мог думать об этом. Не мог.
Но голоса внутри уже начали шептать.
«Иди, – шептал Иван Фомич. – Иди, не бойся. Мы с тобой».
«Иди, милок, – скрипела старуха Анисья Ивановна. – Проведай. Мы подождем».
«А если с крыши? – звенел девичий голос самоубийцы. – Если сразу? Не больно, честное слово. Только ветер и потом ничего».
Виктор Петрович затряс головой, зажал уши ладонями, побежал прочь от могилы, прочь от кладбища, прочь от всего.
Он бежал по аллее, спотыкаясь о мокрые камни, хватаясь за кресты, чтобы не упасть. В голове мешались голоса, лица, запахи, имена. Чужие боли, чужие страхи, чужие смерти – всё это теперь было его.
Он влетел в сторожку, захлопнул дверь, заперся на засов. Сел на пол у двери, обхватил голову руками и замер.
Так он сидел долго. Может, час. Может, два. Может, до вечера.
Когда стемнело, он поднялся, подошел к столу, зажег лампу.
На столе, в банке с водой, стоял новый цветок.
Виктор Петрович смотрел на него и не помнил, когда сорвал. Не помнил, откуда он взялся. Но цветок был – синий, металлический, пульсирующий слабым светом, пахнущий озоном и чем-то еще, сладким, тошнотворным, могильным.
– Чей ты? – спросил Виктор Петрович.
И голоса внутри ответили хором:
«Наш».
Он протянул руку к цветку. Остановился в сантиметре от лепестков.
Сзади, за спиной, скрипнула дверь.
Виктор Петрович резко обернулся.
Дверь была заперта на засов. Засов на месте.
Но в комнате, на табурете у печки, сидела старуха.
Анисья Ивановна. В том самом платке, в котором её хоронили. Серая, сморщенная, с глазами, выцветшими до белизны. Она сидела и смотрела на него.
– Ты чего, милок? – прошамкала она. – Аль не рад? Сама пришла. Чай, теперь мы вместе.
Виктор Петрович закричал.
Он кричал долго, пока не охрип, пока не сел голос. А старуха сидела и смотрела. И улыбалась беззубым ртом.
А цветок на столе пульсировал в такт его сердцу.
Глава 4. Второй
Ночь пришла неожиданно быстро.
Виктор Петрович просидел в сторожке до темноты, не зажигая света. Старуха исчезла так же внезапно, как появилась – просто моргнул, и табурет опустел. Но воздух ещё хранил её запах. Старушечий, кислый, с нотками камфоры и чего-то сладковато-гнилостного, отчего подташнивало.
Он не мог понять: было это наяву или уже начались галлюцинации. Голоса внутри молчали, притаились, ждали. Только иногда Иван Фомич всхлипывал где-то на задворках сознания: «Надька, дура, борщ пересолила…»
Виктор Петрович закурил прямо в комнате, хотя сам себе запрещал. Махорка Матвея, которой старик угостил позавчера, горчила и драла горло, но это было лучше, чем тишина. В тишине голоса слышались отчётливей.
За окном стемнело окончательно. Фонарь на столбе у ворот не горел – третий день сломанный, а Семёнычу плевать. Кладбище утонуло в черноте, только кое-где белели кресты, отражая слабый свет с неба.
Небо было беззвёздным. Тучи висели низко, как потолок в подвале.
Виктор Петрович докурил, затоптал окурок в консервную банку, заменявшую пепельницу. Посмотрел на свои руки. Руки дрожали.
– Надо идти, – сказал он вслух.
– Иди, милок, – отозвался голос старухи из темноты. Или показалось?
Он накинул куртку, сунул в карман фонарик, вышел.
-–
Ночное кладбище было совсем другим.
Днём это просто работа. Могилы, памятники, цветы, грабли, краска. А ночью… Ночью кладбище оживало. Не в смысле покойники лезли из земли – нет, ничего такого. Просто воздух становился гуще. Тишина – плотнее. Каждый шорох – твоя собственная смерть крадётся проверить, готов ли.
Виктор Петрович шёл по центральной аллее, освещая путь фонариком. Луч выхватывал из темноты гранитные плиты, чугунные оградки, пластиковые венки, блестящие от влаги. Где-то ухнула сова. Или не сова. На кладбище много кто ухает по ночам.
Он знал, куда идти.
В сектор «Г», где позавчера хоронили старуху. Анисья Ивановна, восемьдесят три года, инсульт. Соседи рассказывали, что пролежала в квартире три дня, пока запах не пошёл. Сын приехал из Москвы, глаза сухие, на похоронах всё по телефону говорил. Быстро закопали, быстро помянули, быстро уехал.
На таких могилах цветы растут самые сочные.
Виктор Петрович остановился у свежего холмика. Земля ещё не просохла, венки – дёшево и сердито, ленты траурные намокли и обвисли. И прямо из центра холмика, пробив слой глины, торчал цветок.
Синий.
Металлический.
Пульсирующий слабым светом, как светлячок, только холодным, синим.
Виктор Петрович присел на корточки, посветил фонариком. Цветок был крупнее первого, лепестков больше, и пахло от него не только озоном, но ещё и сладостью. Приторной, тягучей, как от переспелых фруктов, которые уже начали подгнивать.
– Ну здравствуй, – прошептал Виктор Петрович.
И потянулся сорвать.
Рука замерла в сантиметре от стебля.
А надо ли? Матвей сказал – сожги и забудь. После первого сна уже голоса, уже память чужая, уже старуха на табуретке. Если сорвать этот – что будет? Две старухи? Или эта совсем внутрь пролезет?
– Да ладно, – сказал он себе. – Один раз. Ещё один. Потом хватит.
Голоса внутри одобрительно загудели.
Он сорвал цветок.
Стебель хрустнул громко, сочно, и из земли брызнуло что-то тёмное, густое. Не сок – сукровица. Виктор Петрович отшатнулся, но несколько капель попало на руку. Жгло. Не больно, а именно жгло холодом, будто кислотой.