Косовский Александр – СИНИЕ ЦВЕТЫ (страница 8)

Нет, показалось. Обычное отражение. Он просто устал.

Он вытер лицо полотенцем, оделся и вышел на работу.

День обещал быть обычным. Серым, мокрым, кладбищенским.

Только к вечеру он заметил, что, когда идёт по аллее, руки сами собой складываются на животе – как у старой женщины, которая привыкла стоять у плиты.

И ещё: ему вдруг страстно захотелось сварить щи.

С квашеной капустой. По мамкиному рецепту.

Глава 5. Третий

После старухиного сна Виктор Петрович продержался три дня.

Три дня без цветов. Три дня нормальной жизни – насколько она вообще могла быть нормальной после того, как в тебе поселилась мертвая бабка с её щами и привычкой складывать руки на животе.

Он работал. Стриг газоны, красил оградки, выкидывал увядшие венки. Здоровался с редкими посетителями. Отвечал Семёнычу односложно, чтобы тот не лез с расспросами. По вечерам пил чай, смотрел в стену и пытался не думать.

Не получалось.

Старуха не ушла. Она затаилась где-то внутри, но то и дело напоминала о себе. То рука сама потянется поправить платок на голове – хотя платка нет. То захочется сесть на табуретку и сидеть, глядя в окно, часами, как сидят старые женщины, у которых уже всё в прошлом. То запах щей начинает преследовать – наваристых, с капустой, от которых тепло в животе и спокойно на душе.

А по ночам приходил сон.

Тот самый. Чёрная вода, пузырьки, маленькая рука в руке. И голос: «Прости нас, Витя».

Каждую ночь одно и то же. Каждую ночь он просыпался в холодном поту, хватая ртом воздух, и долго сидел на кровати, глядя в темноту.

Цветов он не рвал. Боялся.

Но на четвёртую ночь понял: так больше нельзя.

Лучше чужие сны, чем этот. Лучше кто угодно внутри, чем это ледяное воспоминание, от которого хочется выть.

Он встал среди ночи, натянул куртку прямо на голое тело, взял фонарик и вышел.

Кладбище встретило его тишиной и моросящим дождём. Фонарь у ворот всё не горел – Семёнычу было плевать, а Виктору Петровичу теперь тоже было плевать. Темнота была союзницей. В темноте не видно лиц на памятниках, не кажется, что они следят.

Он пошёл в старую часть.

Не в самую старую, куда Матвей запретил соваться, а так, на границу. Там, где сектор «Д» переходит в сектор «Е», где могилы уже старые, но ещё не забытые окончательно. Там, где хоронят тех, кого некому хоронить – бомжей, самоубийц, неопознанных.

Их цветы всегда самые яркие.

Фонарик выхватывал из темноты покосившиеся кресты, ржавые оградки, плиты с выцветшими фотографиями. Чьи-то лица смотрели из прошлого, но Виктор Петрович отводил взгляд. Не сейчас. Потом. Если суждено будет – увидит.

Он шёл медленно, вглядываясь в землю.

Первый цветок он заметил издалека. Синее свечение было видно даже без фонарика – слабое, пульсирующее, как далёкий маяк.

Могила была старой, почти заросшей бурьяном. Памятника не было – только ржавая табличка на металлическом штыре. Виктор Петрович посветил: «Смирнова Елена Дмитриевна. 1988-2010. Спи спокойно».

Двадцать два года.

Он опустился на корточки. Цветок был крупным, с пол-ладони, лепестки раскрылись широко, и в центре пульсировало что-то тёмное, синее, живое. Пахло озоном так сильно, что кружилась голова.

Виктор Петрович протянул руку и замер.

С фотографии на табличке смотрела девушка. Молодая, красивая, с длинными волосами и грустными глазами. Такие глаза бывают у тех, кто уже решился. Кто уже знает, что будет дальше.

– Что с тобой случилось, Лена? – тихо спросил Виктор Петрович.

Тишина не ответила.

Он сорвал цветок. Сунул в карман и быстро пошёл обратно, не оглядываясь.

Сзади, кажется, кто-то вздохнул. Или это ветер.

-–

В сторожке он долго сидел за столом, смотрел на цветок. Тот пульсировал в такт сердцу, искры бегали по лепесткам, и казалось, что внутри цветка, в самой глубине, мелькают какие-то тени.

– Лена, – сказал Виктор Петрович. – Что ты мне покажешь?

Цветок мигнул ярче.

Виктор Петрович лёг, положил цветок под подушку, закрыл глаза.

Сон пришёл сразу.

-–

Ветер.

Первый, что он почувствовал – ветер. Сильный, холодный, рвущий волосы, бьющий в лицо так, что трудно дышать.

Она стояла на краю крыши.

Высоко. Очень высоко. Внизу, далеко-далеко, светились огни города, бегали муравьи-машины, гудела жизнь, которая уже не про неё.

Виктор Петрович смотрел её глазами. Чувствовал её телом. Дрожь в коленях, холод в пальцах, и странное, пьянящее спокойствие в груди.

«Сейчас», – подумала она. – «Сейчас всё кончится».

В голове проносились обрывки. Лицо парня, который сказал: «Прости, я встретил другую». Слёзы матери: «Опозорила на всю голову». Однокурсники, которые шептались за спиной. Пустота в телефоне – ни одного сообщения, ни одного звонка. Никому нет дела.

«Никому нет дела», – повторила она. – «Никому».

Она шагнула.

Падение было долгим.

Ветер ревел в ушах, вырывая слёзы из глаз. Огни внизу росли, приближались, и вдруг, за секунду до конца, пришло ОНО.

Не страх. Не боль. А дикое, нечеловеческое сожаление.

«Зачем?! Зачем я это сделала?! Я хочу жить! ХОЧУ ЖИТЬ!»

Руки рванулись вверх, ловя пустоту, пытаясь уцепиться за воздух. Бесполезно.

Удар.

Тьма.

И вдруг – свет.

Не тот, что обещают в книгах. Не тоннель, не ангелы. Просто свет – тёплый, мягкий, в котором нет ничего, кроме покоя. И мысль, последняя, тихая: «Хоть бы кто-нибудь пришёл на могилу. Хоть бы кто-нибудь вспомнил».

-–

Виктор Петрович открыл глаза.

Он сидел на кровати, вцепившись в простыню так, что кости побелели. Всё тело дрожало. По лицу текли слёзы – он даже не заметил, когда начал плакать.

– Лена… – прошептал он. – Леночка…

Внутри, где-то глубоко, зашевелилось что-то новое. Молодое, отчаянное, полное боли и сожаления.