Косовский Александр – СИНИЕ ЦВЕТЫ (страница 5)
Завтракать не хотелось. Хотелось курить.
Он нащупал пачку «Примы» в кармане куртки, висевшей на стуле, и замер.
В другом кармане лежало что-то твердое. Он сунул руку – и вытащил ключ. Старый, ржавый, с вытертой головкой, нанизанный на обрывок бечевки.
Виктор Петрович смотрел на ключ и не понимал, откуда он взялся.
И тут память услужливо подсказала: «От сарая. От того сарая, где я… где старуха… где она хранила банки с огурцами».
– Твою мать, – прошептал Виктор Петрович.
Он вспомнил сарай. Дощатый, покосившийся, с ржавым замком. Старуха держала там закатки – огурцы, помидоры, варенье. Каждую осень таскала банки, ворчала на спину, на погоду, на соседей, которые воруют яблоки.
Он вспомнил, как пахло в том сарае. Сыростью, мышами и укропом.
Он никогда там не был. Ни разу в жизни.
А теперь помнил – так ярко, будто сам таскал эти банки.
Виктор Петрович сел на кровать и закрыл лицо руками.
– Я Виктор Петрович, – сказал он громко. – Мне пятьдесят два года. Я работаю садовником на кладбище. У меня была жена… была дочка… Они…
Он замолчал. Имена вылетели из головы.
Жена. Дочка. Как их звали?
Он напрягся, до скрежета в зубах, до боли в висках. Имена крутились где-то рядом, на кончике языка, но не давались.
Зато всплыло другое: Надька. Жена Ивана Фомича. Толстая, крикливая, вечно недовольная. Варила пересоленный борщ и пилила мужа за каждую копейку.
– Да пошла ты! – заорал Виктор Петрович в пустоту.
И сам испугался своего крика.
Кто это сказал? Он? Или Иван Фомич, который ненавидел свою бабу лютой, подспудной ненавистью, но молчал, потому что боялся?
Виктор Петрович вскочил, заметался по комнате. Стены давили. Воздуха не хватало. Ему нужно было выйти, проветриться, увидеть небо, даже если это небо серое и низкое, как крышка гроба.
Он натянул куртку, выбежал на улицу.
Кладбище встретило его тишиной и сыростью. Моросило. Капли висели в воздухе, не падая, а просто существуя, как взвесь. Памятники мокли, кресты мокли, редкие живые цветы на могилах мокли и никли к земле.
Виктор Петрович глубоко вдохнул. В груди немного отпустило.
Он пошел по центральной аллее, сам не зная куда. Ноги несли его к сектору «В», где вчера он нашел цветок старухи.
Зачем он туда шел? Не надо туда. Нельзя.
Но ноги шли.
Могила старухи была свежая, земля еще не осела. Венки – дешевые, пластиковые, с выцветшими лентами – лежали кучей. Поверх венков кто-то бросил гвоздики, уже увядшие.
Виктор Петрович остановился в двух шагах и смотрел.
Ничего не росло. Только земля и мусор.
– Что, милок, ищешь?
Голос раздался прямо за спиной.
Виктор Петрович подпрыгнул, обернулся. Сзади стоял Матвей – старый, сгорбленный, с глазами разного цвета. Левый – бельмастый, мутный. Правый – черный, как уголь, и цепкий, как у вороны.
– Ты чего шарахаешься? – спросил Матвей. – Совесть нечиста?
Виктор Петрович сглотнул. Во рту пересохло.
– Я не… я просто…
– Просто, – передразнил Матвей. – Просто у него ключ в кармане от чужого сарая. Просто он голоса слышит. Просто он забыл, как жену звали.
Виктор Петрович похолодел.
– Откуда ты…
– Я всё вижу, – перебил Матвей. – Я на этом кладбище сорок лет. Я эти цветы знаю лучше, чем живых людей. Ты спал с ней, да? Со старухой?
Виктор Петрович кивнул.
Матвей сплюнул сквозь зубы на землю. Плевок был густой, желтый, с табачной крошкой.
– Дурак ты, Витя. Я же сказал: сожги. Забудь. Не лезь. А ты полез. Теперь она в тебе.
– Кто – она?
– Старуха эта, Анисья Ивановна. Помирала тяжело, одна, в пустой квартире. Инсульт, три дня лежала на полу, пока соседи не провонялись. Сын из Москвы приехал только на похороны, и то – на один день. Так и осталась она неприкаянная. А тут ты – добренький, цветочек сорвал, спать с ним лег. Она и вползла.
– Я не чувствую её, – соврал Виктор Петрович.
Матвей посмотрел на него долгим, тяжелым взглядом.
– А карман проверь.
Виктор Петрович сунул руку в карман. Ключ. Ржавый, на бечевке.
– Это её ключ, – сказал Матвей. – От сарая, где она сорок лет банки хранила. Ты там никогда не был. Откуда он у тебя?
Виктор Петрович молчал.
– Она его тебе дала, – продолжил Матвей. – Во сне дала. Или после сна. Ты уже не помнишь, потому что это она помнит, а ты – нет. Ты теперь для неё – как квартира. Как тело, в котором можно жить.
Виктор Петрович почувствовал, как подкашиваются ноги. Он прислонился к ближайшему памятнику, холодному, мокрому, чтобы не упасть.
– Что мне делать? – спросил он шепотом.
Матвей долго молчал. Потом закурил – скрутил цигарку из газеты, чиркнул спичкой о ноготь.
– Два пути, – сказал он. – Первый: бросаешь всё. Уезжаешь отсюда. Навсегда. Не оглядываясь. Цветы эти – сжигаешь все до единого, пепел закапываешь на перекрестке, уходишь. Год, два, три – будешь видеть сны, слышать голоса. Но потом отпустит. Если повезет.
– А если не повезет?
Матвей усмехнулся. Усмешка вышла страшная – губы разъехались, обнажив черные пеньки зубов.
– А если не повезет – станешь ходячим склепом. Будешь собирать их, как грибы. Каждый цветок – новая душа внутри. Пока не забудешь, как тебя зовут. Пока не проснешься однажды и не поймешь, что тебя больше нет. Есть только они. Стадо мертвецов в одном теле.
Виктор Петрович молчал. Смотрел на могилу Анисьи Ивановны, на увядшие гвоздики, на пластиковые венки.
– А второй путь? – спросил он.
Матвей затянулся, выпустил дым в серое небо.
– Второй – идти до конца. Найти ту самую могилу. Ради которой ты всё это затеял. И заснуть с тем цветком. А там – будь что будет.
Виктор Петрович поднял глаза на Матвея.
– Ты знаешь? Про жену, про дочку?
– Я всё знаю, – сказал Матвей. – Я тут сорок лет. Я каждую могилу помню. И ту, где они лежат, тоже помню.