Косовский Александр – СИНИЕ ЦВЕТЫ (страница 4)

Виктор Петрович замер с валиком в руке.

– Ты чего? – Семёныч тронул его за плечо. – Очумел, Петрович? Краска течёт.

Краска текла по щиту, зелёная, густая, похожая на слизь, которая осталась от цветка.

Виктор Петрович отдёрнул руку, вытер пот со лба. Ладонь была холодной, мокрой, но пот почему-то пах озоном.

– Нормально, – сказал он. – Отстань.

Семёныч обиженно засопел и отошёл.

К вечеру Виктор Петрович понял, что не выдержит.

Память Ивана Фомича прорастала в нём, как сорняк. Он поймал себя на том, что идёт по кладбищу и думает: «Здесь надо бы турникет поставить, как на той стройке, где я работал». Он поймал себя на том, что хочет курить «Приму», но рука тянется к пачке «Беломора» – Иван Фомич курил «Беломор», потому что дешевле. Он поймал себя на том, что смотрит на толстую тётку, которая пришла убираться на могиле матери, и думает: «Надька, дура, опять хавку жрёт, скоро в дверь не пролезет».

Это был не он.

Это был Иван Фомич, который смотрел на мир его глазами.

Виктор Петрович бросил валик прямо в ведро с краской, развернулся и пошёл к сторожке. Семёныч заорал вслед что-то про разгильдяев, но голос его тонул в шуме крови в ушах.

Он должен был поговорить с Матвеем.

-–

Матвей сидел на том же месте, у печки. Казалось, он вообще не двигался со вчерашнего дня – та же поза, те же гайки в руках, тот же взгляд в одну точку. Только печка не топилась, и в сторожке было холодно, как в склепе.

– Ну? – спросил Матвей, не оборачиваясь. – Доспался?

Виктор Петрович сел на табурет напротив. Долго молчал, собираясь с мыслями. Потом сказал:

– Я помню чужую жизнь.

– Ага, – кивнул Матвей. – Фамилию помнишь?

– Иван Фомич.

– Сколько лет?

– Пятьдесят три.

– Где работал?

– Сторожем на стройке. Раньше на заводе. Сварщиком.

– Дети есть?

– Двое. Сын и дочь. Сын в тюрьме сидел, за драку. Дочь замужем за алкашом.

Матвей повернулся. Правый глаз его, чёрный, смотрел с какой-то жуткой, всепонимающей тоской.

– А чего боялся Иван Фомич?

Виктор Петрович открыл рот и тут же закрыл. Ответ пришёл сам собой, изнутри, голосом, который не был его голосом:

– Жены боялся. Надьки. Что найдёт меня раньше, чем скорая. Что будет орать над трупом: «Вставай, сволочь, ты кому должен остался?» И стыдно было. Не больно, не страшно, а стыдно. Перед ней стыдно. Перед людьми. Что люлька, блядь, не проверил. Что тросы гнилые. Мужик должен отвечать за базар, а я – не досмотрел.

Виктор Петрович замолчал. По лицу его текли слёзы. Он плакал и не замечал этого.

– Это не я, – прошептал он. – Это он плачет. До сих пор.

Матвей вздохнул. Вздох получился глубокий, как из могилы.

– Прорастает, – сказал он. – Я же говорил: прорастает. Чужие сны – они как черви. Заползают в башку, жрут твоё, гадят своим. И чем дальше, тем больше. Сейчас ты помнишь только его память. Через неделю начнёшь говорить его голосом. Через месяц – забудешь, как тебя зовут. А через полгода – проснёшься однажды и поймёшь, что ты – это он. А тот, кто был Виктором Петровичем, умер. Исчез. Растворился, как соль в воде.

– Что делать? – голос Виктора Петровича дрожал. – Матвей, что делать? Я не хочу быть Иваном Фомичом. Я хочу… я хочу просто узнать, что они видели. Жена. Дочка. Я не могу без этого.

Матвей посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. Потом полез за пазуху, вытащил смятую папиросу, прикурил от печки. Затянулся глубоко, с хрипом.

– А ты уже выбрал, Витя, – сказал он. – Вчера, когда цветок под подушку сунул. Теперь либо назад, либо до конца. Назад – значит, сжечь всё, что собрал, закопать пепел на перекрёстке и уехать отсюда подальше. На годы, если не навсегда. До конца – значит, найти их цветы. Только учти: если ты их найдёшь, ты их не отпустишь. А они – тебя.

– Что значит «не отпустят»?

Матвей усмехнулся. Усмешка вышла страшная – губы разъехались, обнажив чёрные пеньки зубов.

– А ты думаешь, они там, за гранью, просто лежат и ждут? Они тоже хотят обратно. Хоть на минуту, хоть на миг. И если ты принесёшь им цветок, дашь себя открыть – они войдут. И не факт, что уйдут, когда ты проснёшься. Понял, Витя? Ты хочешь увидеть их последний сон. А они хотят увидеть твою жизнь. И обмен, он не всегда честный.

В сторожке стало тихо. Только потрескивала остывающая печка да за окном каркала ворона – та самая, что следила за Виктором Петровичем вчера.

– Я всё равно попробую, – сказал Виктор Петрович. – Я должен.

Матвей кивнул, будто другого ответа и не ждал.

– Тогда запомни главное, – сказал он. – Никогда не бери два цветка за ночь. Никогда не спи с цветком три ночи подряд. И никогда – слышишь, никогда – не пытайся разбудить себя во сне. Если поймёшь, что тонешь – тони до конца. Иначе застрянешь между. А между – это хуже, чем в аду. Там даже кричать некому.

Виктор Петрович поднялся. Ноги были ватными, голова чугунной, но в груди горело что-то новое – надежда.

Он знал теперь, что делать. Он найдёт их могилы. Найдёт цветы. И увидит.

А остальное – не важно.

Он вышел из сторожки в вечерние сумерки. Кладбище лежало перед ним, тихое, тёмное, полное тайн. Где-то там, среди старых крестов и покосившихся плит, ждали его жена и дочка. Ждали, чтобы впустить его в свой последний сон.

Виктор Петрович глубоко вдохнул воздух, пахнущий сыростью и тленом, и пошёл в сторону сектора «Д», где заметил позавчера ещё один странный синий отсвет.

Ворона каркнула ему вслед.

Или не ворона.

Глава 3. Прорастание

Утро наступило не сразу.

Сначала была темнота, потом серость, потом боль в затылке, которая пульсировала в такт чему-то, чего Виктор Петрович не слышал, но чувствовал всем телом. Он лежал на кровати в сторожке и смотрел в потолок. Потолок был старый, с разводами от протечек, и в одном месте обои отклеились и свисали лохмотьями.

«Надо бы заклеить», – подумал Виктор Петрович.

И тут же следом, чужим голосом: «Да кому это надо? Одному жить – одна морока. Мужик в доме должен быть, а ты…»

Он сел рывком. Сердце колотилось где-то в горле.

Это был голос старухи. Той самой, с инсультом. Он узнал его – скрипучий, старушечий, с вечными жалобами на жизнь.

– Нет, – сказал Виктор Петрович вслух. – Нет, нет, нет.

Он встал, подошел к раковине, сунул голову под холодную воду. Вода была ржавая, из старых труб, и пахла железом. Он стоял так, пока легкие не начали гореть от нехватки воздуха, потом выпрямился, посмотрел в мутное зеркало над раковиной.

Из зеркала на него смотрел незнакомец.

Лицо было его – морщинистое, небритое, с мешками под глазами. Но глаза… глаза были чужие. Выцветшие, пустые, с каким-то старческим, выцветшим выражением.

Виктор Петрович зажмурился, тряхнул головой, открыл глаза снова.

Теперь вроде нормально. Свои глаза. Или нет?

Он провел рукой по лицу. Пальцы дрожали.

На тумбочке лежал цветок. Вернее, то, что от него осталось – сморщенная тряпочка, бурая, безжизненная, с противным сладковатым запахом разложения. Виктор Петрович брезгливо сгреб его в мусорное ведро и долго мыл руки под краном, хотя цветка даже не касался.