Косовский Александр – СИНИЕ ЦВЕТЫ (страница 3)

И не выбросил.

Вместо этого он сунул его под подушку. Просто так. На всякий случай. Чтобы не мешал на тумбочке.

Лёг. Закрыл глаза.

Долго ворочался, но усталость взяла своё. Мысли начали путаться, расплываться, превращаться в туман.

И тогда пришёл сон.

-–

Сначала было темно.

Не чёрная темнота, а красная – как будто смотришь сквозь закрытые веки на яркое солнце. Потом темнота пошла рябью, разорвалась, и Виктор Петрович понял, что лежит.

Он лежал на спине и смотрел вверх. В небо. Небо было серым, низким, и по нему неслись тучи – быстро, как в ускоренной съёмке.

Он попробовал пошевелиться – не смог. Тело не слушалось. Вообще. Он был как парализованный, как привязанный, как залитый в бетон.

Потом пришла боль.

Боль пришла не сразу – она подкралась, начала с левой ноги, тонкой ниточкой, а потом взорвалась фейерверком, заполнила всё тело, каждую клетку, каждый нерв.

Он хотел закричать – не смог. Челюсти были сведены судорогой, рот забит чем-то тёплым и солёным.

Кровь.

Своя собственная кровь.

Я падал, – подумал Виктор Петрович чужими мыслями. – Я упал с высоты. Строительная люлька оборвалась. Пятый этаж. Я слышал, как хрустели кости, когда я встретился с землёй. А теперь лежу и смотрю в небо, и не могу пошевелиться, и больно так, что хочется умереть, но я уже почти умер, просто тело ещё не поняло.

Серое небо. Бегущие тучи. Где-то далеко сирена «скорой», но она не успеет. Она всегда не успевает.

И вдруг – тишина.

Боль ушла. Не ослабла – именно ушла, будто её отрезали ножом. Осталось только тепло, разливающееся по телу, и удивительный, всеобъемлющий покой.

Вот оно, – подумал тот, кем был сейчас Виктор Петрович. – Вот как это бывает.

Небо над головой начало светлеть. Из серого становиться белым, потом золотым, потом ослепительно-ярким. Тучи исчезли. Остался только свет.

Свет, в который хотелось уйти.

Сейчас, – подумал он. – Сейчас я…

И провалился в никуда.

-–

Виктор Петрович открыл глаза.

Комната. Тумбочка. Стакан с водой – пустой, вода испарилась или выпита? Фонарь за окном. Тишина.

Он сел на кровати, схватившись за сердце. Сердце колотилось так, будто хотело выпрыгнуть из груди и убежать куда подальше. Руки дрожали. Лицо было мокрым от пота, хотя в комнате было прохладно.

Он сунул руку под подушку.

Цветок был там. Он полежал немного, и он стал другим – лепестки поблёкли, металлический отлив потускнел, края лепестков подсохли и свернулись трубочкой. Он умирал. Отдал своё и теперь умирал.

Виктор Петрович смотрел на него и не мог отвести взгляд.

– Я видел его смерть, – прошептал он в тишину. – Я видел, как он падал. Я чувствовал, как ломаются его кости.

Он сглотнул. Вспомнил покой. Тот самый, последний, который пришёл перед светом.

– И это было… – он запнулся, подбирая слово. – Это было прекрасно.

За окном завыла собака. Или не собака. На кладбище по ночам много кто воет.

Виктор Петрович посмотрел на увядающий цветок, и в голове его медленно, как тяжёлый механизм, провернулась мысль:

Если на старой могиле вырос этот цветок – сон человека, упавшего с высоты… То где-то там, на кладбище, есть другой цветок. С могилы жены. И дочки. И если я найду его, я узнаю. Я увижу их последний сон. Я буду с ними в ту последнюю секунду, когда машина уходила под лёд.

Он лёг обратно на подушку. Закрыл глаза.

Но спать не стал. Лежал и смотрел в темноту, а перед глазами всё стояло серое небо и тот ослепительный свет, в который уходит душа, когда тело уже не нужно.

Виктор Петрович улыбнулся.

Впервые за десять лет.

Глава 2. Слеза

Утро выползло из-за туч серое, мокрое, липкое, как старая простыня, которой накрывают труп до приезда морга.

Виктор Петрович сидел на кровати и смотрел на свои руки. Руки дрожали. Не мелко, как с похмелья, а крупно, судорогой, будто через них пропускали слабый ток. Он сжал их в кулаки, подождал, пока пройдёт. Не прошло.

На тумбочке лежал цветок.

За ночь он превратился в тряпку. Лепестки обвисли, почернели по краям, металлический отлив исчез, осталась только мерзкая бурая слизь, которая медленно стекала по стенкам стакана. Вода в стакане стала мутной, с синеватым отливом, и от неё пахло уже не озоном, а тухлятиной – тем специфическим запахом, какой бывает, если открыть старый склеп, куда сто лет не заходили.

Виктор Петрович помнил этот запах. Он работал на кладбище восемь лет, нюхал всякое.

Но сейчас его тошнило от другого.

Он помнил.

Не просто «помнил сон». Он помнил жизнь.

Иван Фомич. Пятьдесят три года. Шесть лет как на пенсии по инвалидности, но подрабатывал сторожем на стройке, потому что пенсии не хватало даже на хлеб с маслом. Жена Надя, толстая, крикливая, вечно пилила за то, что мало зарабатывает. Двое взрослых детей, которые звонили только когда нужны были деньги. Квартира в хрущёвке на третьем этаже, где вечно текли батареи и пахло кошками от соседей.

Иван Фомич полез чинить люльку на пятом этаже, потому что прораб сказал «надо», а ослушаться он боялся – вдруг уволят? Люлька была старая, ржавая, тросы перетёрлись. Он знал, что они перетёрлись. Он видел их позавчера и подумал: «Надо бы сказать». Не сказал. Подумал: «А вдруг пронесёт?»

Не пронесло.

Виктор Петрович закрыл глаза и снова увидел тот серый полдень, стремительно несущуюся землю и дикую, животную мысль: «Только бы не Надька меня нашла. Только бы не Надька».

Он открыл глаза. Вскочил. Подбежал к раковине в углу комнаты, сунул голову под холодную воду. Стоял так, пока лёгкие не начали гореть от нехватки воздуха.

– Это не моё, – прошептал он в раковину. Голос отозвался эхом в ржавых трубах. – Это не моё, не моё, не моё…

В дверь постучали.

– Петрович! – заорал Семёныч из коридора. – Петрович, вставай, мать твою, щиты красить! Комиссия через три дня, а у нас сектор «Ж» как жопа драная!

Виктор Петрович выключил воду, вытер лицо рукавом. Посмотрел на себя в мутное зеркало над раковиной. Из зеркала смотрел незнакомец – глаза красные, под ними синие мешки, кожа серая, как у покойника.

– Иду, – сказал он.

Голос был чужой. Не его.

-–

Весь день Виктор Петрович красил щиты в секторе «Ж». Работа механическая: макай валик в ведро с зелёной краской, катай по дереву, макай снова. Краска воняла химией, от которой слезились глаза, но этот запах перебивал тот, другой, что засел в ноздрях – запах падения, страха и смерти.

Рядом суетился Семёныч, ныл про комиссию, про то, что денег нет, про то, что начальство – козлы. Виктор Петрович кивал, не слушая. Он пытался вспомнить, что ел вчера на ужин, и не мог.

Зато он отлично помнил, какой борщ варила Надя, жена Ивана Фомича. Свекольный, с наваристой говядиной, но вечно пересоленный. Иван Фомич терпеть не мог пересол, но молчал – боялся скандала.