Косовский Александр – СИНИЕ ЦВЕТЫ (страница 2)

Запах.

Он только сейчас понял, что цветок пахнет. Не так, как пахнут цветы – пыльцой, нектаром, жизнью. Этот пах грозой. Тем электрическим воздухом, который бывает за секунду до удара молнии, когда волосы на затылке встают дыбом и хочется бежать, спрятаться, забиться в подвал и не вылезать, пока не кончится.

Но к озону примешивалось ещё что-то. Сладкое. Тягучее. То, от чего желудок сжался в кулак, а в горле поднялась тошнота.

Так пахнет не гниль. Так пахнет что-то, что вообще не должно пахнуть. Что-то, чему место в земле, а не на ней.

– Твою мать… – прошептал Виктор Петрович одними губами.

Он оглянулся. Кладбище лежало под серым небом, мокрое, тихое, равнодушное. Ряды крестов, памятников, оградок уходили вдаль, к старой стене с выломанными кирпичами, за которой начинался пустырь. Ни души. Только ворона сидела на чугунной перекладине и смотрела на него чёрным буравчиком глаза.

Виктор Петрович снова посмотрел на цветок. Тот не шевелился, но Виктор Петрович готов был поклясться – цветок смотрел в ответ. Ждал.

– Идиотская херня, – сказал он вслух, чтобы разогнать тишину. Голос прозвучал глухо, как в подушку.

Он решил, что надо идти к Матвею. Старый хрыч работал на кладбище с незапамятных времён – ещё когда покойников возили на телегах, а могилы копали вручную, без экскаваторов. Матвей знал про этот погост всё. Где чья бабка зарыта, на какой могиле огоньки блуждают, в каком склепе по ночам стучат. Если кто и объяснит, что за херня тут выросла, то только он.

Виктор Петрович протянул руку, чтобы сорвать цветок и отнести старику.

И в этот момент понял, что не может.

Не потому, что боялся. Руки просто не слушались. Они висели плетьми, а в голове билась одна мысль: не трогай. Не смей. Уйди. Забудь. Закопай.

Ворона каркнула. Звук резанул по ушам, как лезвие по стеклу.

Виктор Петрович выдохнул, пересилил себя, схватил цветок у самого основания и рванул.

Стебель хрустнул. Громко, сочно, как если бы он сломал не стебель, а кость. Из земли брызнуло – прозрачное, густое, липкое. Сок. Он попал на руку, и Виктор Петрович зашипел от холода. Сок был ледяным. Не прохладным – именно ледяным, как будто он сунул пальцы в прорубь.

Цветок в руке пульсировал.

Виктор Петрович смотрел на него и не верил глазам. Лепестки мелко дрожали, хотя ветра не было. По металлической поверхности пробегали искры – микроскопические электрические разряды, синие, как сам цветок.

– Идиотская херня, – повторил он, но на этот раз голос сорвался на шёпот.

Он сунул цветок в карман брезентовой куртки, рядом с пачкой «Примы». Лепестки тут же прильнули к ткани, будто искали тепла. Или, наоборот, пытались согреться сами?

Виктор Петрович зашагал к сторожке, стараясь не думать о том, что в кармане что-то шевелится.

-–

Матвей сидел на табурете у печки-буржуйки, перебирал чётки из старых гаек и смотрел в одну точку. Сколько ему было лет – никто не знал. Сам он говорил, что помнит ещё войну, но какую именно, уточнять отказывался. Лицо у него было такое, будто его лепили из старой кожи, потом долго мяли в кулаке и наконец приладили к черепу – криво, с бороздами морщин, с глазами разного цвета. Левый – мутный, бельмастый, правый – чёрный, как уголь, и живой, как у змеи.

– Стучись надо, – прошамкал Матвей, не оборачиваясь. – Не дома у мамки.

Виктор Петрович закрыл дверь, стряхнул капли дождя с куртки. В сторожке пахло кислыми щами, махоркой и сыростью, которая въелась в стены за сто лет. На стене висели поржавевшие иконы, под ними – календарь с голой бабой за 2003 год.

– Матвей, глянь, – Виктор Петрович вытащил из кармана цветок и бросил на стол, залитый воском от оплывших свечей.

Гайки в руках старика перестали щёлкать.

Матвей медленно, очень медленно повернул голову. Посмотрел на цветок. Посмотрел на Виктора Петровича. Правый глаз его расширился, левый, бельмастый, остался равнодушным.

– Сорвал? – голос у Матвея был сухой, шелестящий, как осенние листья под ногами.

– Сорвал.

– Где?

– На старой могиле. В секторе «Б». Там ещё гранит серый, выщербленный, лет двадцать как никого нет.

Матвей поднялся. Кости хрустнули – не как у старого человека, а как у мертвеца, которого откопали и заставили ходить. Он подошёл к столу, навис над цветком, как старый гриф над падалью. Ноздри его раздулись, втягивая воздух.

– Слеза, – прошептал он. – Слеза Леты. Дыхало.

– Чего?

Матвей резко обернулся, схватил Виктора Петровича за грудки. Сила в иссохших руках оказалась чудовищной – пальцы впились в тело, как когти.

– Ты нюхал его? Нюхал, спрашиваю?!

– Отпусти, старый хрен…

– Нюхал?!

– Ну пахнет озоном, и чё? Ты ебанулся?

Матвей отпустил. Отшатнулся, будто Виктор Петрович был прокажённым. Перекрестился дрожащей рукой – неправильно, по-старообрядчески, двумя перстами.

– Поздно, – прошептал он. – Уже поздно, Витя. Ты теперь с ним. Оно тебя выбрало.

– Кто – оно?

Матвей ткнул пальцем в цветок. Тот лежал на столе, и в полумраке сторожки металлический отлив на лепестках казался синим пламенем.

– Дыхало. Цветы эти не здесь растут, Витя. Они оттуда. Из-за грани. Вылазят там, где покойник ушёл неспокойно. Где ему есть что сказать, да горло перерезано или башка всмятку. Это не цветы. Это – сгустки. Память. Последний вздох. Если с таким заснуть – увидишь то, что видел мертвяк. Его последний сон. Его последнюю мысль.

Виктор Петрович сглотнул. В горле пересохло, как в пустыне.

– И чё?

– А то, – Матвей наклонился близко, дохнул в лицо махоркой и чем-то сладковатым, гнилостным. – Что это затягивает, Витя. Сначала один цветок, потом другой. Будешь искать их по всему кладбищу, чтоб увидеть ещё один сон. Чтоб узнать ещё одну тайну. А потом – хренак, и ты уже не знаешь, где твоя жизнь, а где чужая. Чужие сны прорастают в башку, как черви в падаль. Вытесняют твоё. И в один прекрасный день ты проснёшься и поймёшь, что ты не Виктор Петрович, садовник хренов, а Иван, который повесился в сарае, или Петька, который под поезд кинулся. Исчезнешь. Растворишься. Станешь никем.

Виктор Петрович молчал. Смотрел на цветок. Вспоминал.

Десять лет, два месяца и три дня.

Жена. Дочка. Машина, ушедшая под лёд на старом мосту. Его не было с ними. Он остался на берегу. А они ушли в чёрную воду, и он никогда не узнает, что они видели в последнюю секунду. Испугались ли? Думали о нём? Или просто тьма – и всё?

– А если… – голос Виктора Петровича сел. Он откашлялся. – Если найти цветок с могилы тех, кого хочешь увидеть?

Матвей посмотрел на него долгим, тяжёлым взглядом. В правом глазу, чёрном, блеснуло что-то похожее на жалость.

– Не растут они на таких могилах, Витя. Сам подумай. Те, кто уходит внезапно, но спокойно, без долгов, без вины, без невысказанных слов – они не оставляют следа. А эти… – он кивнул на цветок. – Эти вырастают только там, где гниль в душе. Где боль. Где незакрытый гештальт, как теперь говорят. Это сорняки, Витя. Сорняки на сломанных костях.

Виктор Петрович взял цветок. Лепестки снова кольнули пальцы холодом. Пульсация стала сильнее, ритмичнее – как сердцебиение.

– Спасибо, Матвей, – сказал он и пошёл к двери.

– Витя! – окликнул старик. – Сожги его, слышишь? Сожги к едрене фене, закопай пеплом и забудь! Не лезь туда, куда не просят!

Виктор Петрович остановился в дверях, обернулся. Усмехнулся криво, одними уголками губ.

– А меня уже десять лет никто никуда не приглашал, Матвей. Может, хоть там пригодятся.

Дверь захлопнулась.

-–

Ночью Виктор Петрович долго ворочался на скрипучей койке в своей комнатушке при сторожке. Соседи по общежитию – два алкаша с соседнего кладбища и глухонемой сторож из хозяйственного блока – давно дрыхли без задних ног. А он лежал, смотрел в потолок, на котором плясали тени от фонаря за окном, и думал.

Цветок лежал на тумбочке, в стакане с водой. Вода в стакане была ледяной, хотя в комнате тепло. И цветок не вял. Наоборот – он как будто наливался синевой, становился ярче с каждой минутой.

Виктор Петрович встал, подошёл к тумбочке. Долго смотрел на него.

– Глупость, – прошептал он. – Старый пердун наплёл с три короба, а я уши развесил.

Он протянул руку, чтобы выбросить цветок в мусорку.