Косовский Александр – СИНИЕ ЦВЕТЫ (страница 1)

Косовский Александр

СИНИЕ ЦВЕТЫ

Пролог.Чёрная вода

Холод пришёл не сразу.

Сначала был удар. Глухой, тяжёлый, от которого заложило уши и мир перевернулся. Потом – скрежет металла, звон стекла, и вдруг тишина. Короткая, как вздох.

А потом вода.

Она ударила в лицо, ледяная, обжигающая, и в первую секунду даже не понял – вода это или что-то другое. Лёд. Тонкий, апрельский, разбился мгновенно, и машина пошла вниз, носом вперёд, тяжело, как камень.

Тысяча мелочей в одну секунду.

Свет фар уходит в глубину, освещает муть, водоросли, песок на дне. Пузырьки воздуха рвутся из салона, щекочут щёки, уходят вверх, к спасительному воздуху, который уже не достать. Двигатель кашлянул и заглох. Темнота. Только приборная панель ещё светится слабым зелёным.

Руки на руле. Свои руки. Сжимают так, что кости трещат.

И сзади – звук.

Тихий. Детский.

– Мама, темно…

Голос маленький, испуганный, но ещё не крик. Ещё надеется, что сейчас всё кончится, что это игра, что папа придёт и спасёт.

Хочется обернуться. Хочется сказать: «Всё хорошо, доча, сейчас выберемся». Но тело не слушается. Оно вообще больше не слушается. Только пальцы скребут по ремню безопасности, пытаются нащупать застёжку, но пальцы не гнутся – свело судорогой от холода.

Вода уже по пояс.

Она прибывает быстро, жадно, как зверь, который наконец догнал добычу. Ледяная, тяжёлая, она поднимается выше, выше, заливает колени, живот, грудь.

Сзади уже не говорят. Только всхлипывают. Тихо, почти неслышно.

– Прости… – шепчут губы сами собой. – Прости меня, маленькая. Прости.

Рука находит другую руку. Маленькую, холодную, с уже синими ноготками. Сжимает крепко, в последний раз.

Вода до подбородка. Остался последний глоток воздуха. Потолок машины уже касается головы.

Мысль. Одна-единственная, последняя, самая главная:

«Витя. Витенька. Прости нас. Мы не хотели. Мы так хотели жить».

Тьма.

И тишина.

-–

Виктор Петрович открыл глаза.

Потолок в сторожке. Тот же, что и всегда – с разводами от протечек, с отклеившимися обоями. За окном всё так же моросит дождь. Всё так же.

Он сел на кровати, схватившись за сердце. Сердце колотилось где-то в горле, готовое выпрыгнуть. Рубашка прилипла к спине – хоть выжимай.

– Это сон, – прошептал он в темноту. – Просто сон.

Но рука всё ещё помнила ту маленькую, холодную ладошку.

Он посмотрел на свою руку. Пальцы дрожали.

И на подушке, рядом с его щекой, лежал синий лепесток. Маленький, металлический, холодный.

Откуда?

Он не рвал сегодня цветов. Не клал под подушку. Не спал с ними.

Лепесток просто лежал. Ждал.

Виктор Петрович сгрёб его в кулак, хотел выбросить, но разжал пальцы.

Лепесток исчез. Растаял, оставив на коже запах озона и мокрой земли.

За окном каркнула ворона.

Виктор Петрович закрыл глаза и долго сидел так, пока не рассвело.

Он знал, что этот сон будет возвращаться.

Он не знал, что это уже не сон.

Глава 1. Цветы на сломанных костях

Виктор Петрович любил покойников больше, чем живых.

С живыми было сложно. Они разговаривали, требовали внимания, лезли в душу с вопросами, на которые нет ответов, и пахли потом, перегаром и суетой. Покойники молчали. Лежали себе ровными рядами, не жаловались на сорняки и никогда не спрашивали, какого хрена он до сих пор один, хотя прошло уже десять лет.

Десять лет, два месяца и три дня.

Виктор Петрович воткнул лопату в дерн и сплюнул на гравий дорожки. Слюна была тягучей, с табачной крошкой – «Прима» тридцать шестого качества, дешевле только дышать воздухом, но воздух на старом кладбище был густым, как кисель, и пах сыростью и тленом. Он привык. Уже лет пять не замечал.

– Петрович! – донеслось от ворот.

Он даже не обернулся. Голос был знакомый – Семёныч, завхоз, маленький злобный гном с лицом цвета переваренной свеклы и вечным перегаром, от которого могильные черви дохли бы на месте, будь у них мозги.

– Петрович, мать твою, инструмент сдал? Навесной замок в сарае где?

– На гвозде, – буркнул Виктор Петрович, не поворачиваясь.

– Нет там! – Семёныч подбежал, задышал перегаром в затылок. – Я туды руку сунул – пусто! А мне щиты ставить надо, сектор «Ж» завтра красить, комиссия из городской управы!

Виктор Петрович медленно, очень медленно, чтобы Семёныч понял всю глубину своего ничтожества, повернул голову. Посмотрел на него сверху вниз (он был выше на голову, костистый, жилистый, как старый журавль) и сказал:

– На. Гвозде.

Семёныч открыл рот, закрыл, развернулся и потрусил обратно, только кепка мелькнула между крестов. Виктор Петрович проводил его взглядом и снова уставился на могилу, перед которой стоял.

Гранитная плита, дешёвая, серая, с выщербленным краем. Фотография под пластиком выцвела до неузнаваемости – остался только силуэт женщины, размытое пятно вместо лица. Могила была старая, бесхозная, лет двадцать как никто не приходил. Таких тут половина кладбища. Родственники либо перемерли, либо разъехались, либо просто забили.

Виктор Петрович не забивал. Он за всеми ухаживал одинаково – и за свежими холмиками, где ещё стояли венки с траурными лентами, и за этими, забытыми. Работа есть работа. Сто двадцать рублей в месяц плюс копейки за сверхурочные, казённая комната в сторожке, бесплатный чай с сахаром по утрам. Хватало на «Приму» и макароны. Иногда на бутылку, если Семёныч занимал до получки и не отдавал.

Он провёл граблями по траве, сгрёб прошлогодние листья и сухие ветки, которые нанесло ветром с ближайших тополей. Грабли звякнули о что-то металлическое – наверное, очередной венок, ушедший в землю, или кусок оградки от соседнего участка.

Виктор Петрович нагнулся, раздвинул руками мокрую траву.

И замер.

Из земли, прямо у основания плиты, торчал цветок.

Он был синий.

Не синий, как васильки или как небо в июле, – синий, как глубоководная впадина, как чернила каракатицы, как цвет, которого в природе просто не существует. Лепестки раскрылись веером, острые, хищные, и на них лежал металлический отлив. Не блеск, нет – именно отлив, как на воронёной стали старого охотничьего ножа, который Виктор Петрович видел однажды в детстве у деда.

Он протянул руку. Коснулся.

Лепесток был твёрдым. Жёстким, как чешуя, как кожа ящерицы, и холодным – холоднее, чем мокрая земля, холоднее, чем гранит, холоднее, чем всё, что должно быть живым. И колючим. Края лепестков загибались внутрь и заканчивались микроскопическими иголочками, которые впились в подушечки пальцев, как мельчайшие рыболовные крючки.

Виктор Петрович отдёрнул руку. Пососал палец. Во рту разлился металлический привкус – не крови, а именно железа, ржавчины и озона.