Корнелия Функе – По серебряному следу. Дворец из стекла (страница 21)

– А что Игрок делает с детьми? – Голос ее охрип от бессильного ужаса. И скоро он узнает, что ты беременна. А может, уже давно знает. Взгляд, которым окинул ее Тосиро, служил предостережением. Не спрашивай, Лиска. Но она должна это знать.

– Иногда он отдает их темным ведьмам. – Тосиро смотрел поверх воды. – Но большинство детей он велит доставлять в свой дворец. Если он заберет твое дитя, ищи его там. И возлюбленного своего тоже, если он его захватит. Самые высокие башни, самые прекрасные залы, самые дорогие картины на серебряных стенах, и так глубоко под землей, что слышно, как бьется ее сердце… Он всегда страшно гордился этим дворцом, но побывал там за все время лишь один из нас – Грунико. Даже Игрок однажды был вынужден признать, что к Грунико можно обращаться с еще более темными желаниями, чем к нему. Вероятно, ему не удалось избежать проклятия, так же как и мне. Он жил тогда отшельником вблизи одного города, где его так боялись, что назвали город в его честь.

На усеянных почками деревьях запели птицы. Зазеленел даже противоположный берег. Новая жизнь, новое утро… Лиса, ты носишь ребенка Джекоба!

Если бы только ее так не мутило от страха.

– Как мне защитить ее от него, тентай? – Хидео говорил с глубоким почтением, но решительно. – Прошу, просветите меня!

Тосиро окинул Лису долгим взглядом.

– Да, – наконец сказал он. – Да, защита ей понадобится. Ей и ребенку.

Он поднял руку, будто бросая что-то Хидео.

Тот, тихо вскрикнув, уставился на свою ладонь. Иероглиф, окрасивший кожу на ней в красный цвет, выглядел как свежая татуировка.

– Хого-ша, – прошептал Хидео.

Он вопросительно поднял глаза, но Тосиро исчез. А с ним и Хитира. Остался только кицунэ.

– Пойдемте, – сказал Хидео. – Мне поручили наполнить ваши карманы серебром.

21

Счастье

Шестнадцатая каждой клеточкой своего тела ощущала недовольство Игрока. Она ненавидела свою глубинную связь с ним: беспомощная кукла-бибабо, которую он мог надеть на руку, поиграть с ней и отложить в сторону. В коридорах большого дома, куда их доставила тень ведьмы, слышался шепот: Плохие новости! Стены и колонны здесь были белыми, как только что выпавший снег, так любимый ею в другом мире, но на улице стояла влажная жара, в какой хорошо только растениям. Шестнадцатая ненавидела это место.

Зачем Игрок послал за ней? Сообщать об этом он, как обычно, не спешил. Ему нравилось заставлять Шестнадцатую ждать, превращаясь в подобие одной из его скульптур, пока он дает распоряжения голему, куда повесить несколько картин, знакомых ей по дому в другом мире. Большинство предметов в библиотеке, куда он велел привести Шестнадцатую, казались ей знакомыми: серебряные вазы, бюсты из лунного камня, книги в переплетах из серебристой кожи… Неужели он собирается жить здесь, а не в подземном дворце, роскошью которого благоговейно приглушенными голосами восторгались эти существа с глиняными лицами.

Они были на том же континенте, где жили и в другом мире. В Альберике. Если Игрок говорит правду. А порой он ее говорит. Но какая разница, что это за место?! Она всегда была только зеркалом того, что ее окружало.

В доме было еще трое таких, как она, но Игрок выделил ей отдельную комнату, сразу за комнатой Уилла. Никогда прежде у Шестнадцатой не было собственной комнаты. Она бы предпочла, чтобы Игрок запер ее вместе с ей подобными в одном из помещений с сотней маленьких зеркал на серебристо-серых стенах, где они учатся узнавать и вызывать все свои лица. Даже плитка на полу была стеклянной, так что и спали они на зеркалах. Да, Шестнадцатая предпочла бы быть вместе с остальными, но что они скажут о коре в ее коже? Комната Клары находилась прямо напротив, на другой стороне коридора. Клара… Шестнадцатая завидовала ей из-за имени. Ей бы оно тоже подошло, да?

– Пей!

Голем, которого он называл Бета, протянул ей серебряный бокал. Бесцветная жидкость в нем была горькой, но она послушно выпила. Здоровье ее улучшалось. Похоже, он действительно хочет ей помочь. Возможно, он не понимает, насколько велико было ее предательство.

– Меня всякий раз удивляет, как легко вы теряетесь в своих мыслях. – Игрок разглядывал ее с обычной самодовольной гордостью. Так он разглядывал свои картины и скульптуры. – Может, тому виной все те лица, что я вам даю. Еще пара недель, и будешь почти как новенькая. Только вот руку, похоже, потеряешь. Она одеревенела насквозь, но я сделаю тебе новую.

Она все еще не понимала, почему он не разбил ее за то, что она привела Уилла к Воину.

– Ты, Шестнадцатая, оказалась очень полезной. – Он подошел к столу у окна, где големы организовали для него фуршет: сбрызнутые медом съедобные цветы, бедро новорожденного ягненка на подушке из лепестков роз, инжир, фаршированный эльфовой пыльцой. Безупречной формы пальцы подхватили цветок. – Признаюсь, когда ты не вернулась, я видел все несколько иначе, но задание ты выполнила. Уилл, несомненно, в тебя влюблен, по уши, как говорится у ему подобных. И ты позаботишься о том, чтобы так все и оставалось.

Задание… Да кому интересно это его задание?! Он считает, что все происходит так, как ему хочется. Но она любит Уилла, с той самой минуты, когда впервые увидела его в грязной хижине в грязном лесу. И он любит ее не потому, что этого желает Игрок, а потому, что так и должно быть. Потому что они созданы друг для друга. Как бы он высмеял ее за такие мысли! Само собой, он создал ее не для Уилла. И все-таки ей казалось, что для него. Порой она даже мечтала о том, что любовь даст ей тело из плоти и крови, хоть и не могла определиться, какую ей хочется кожу. Лишь бы не из стекла или серебра.

Она чувствовала на себе взгляд Игрока. Ей чудилось, что в ее лице он ищет все то, чем заполняет бессердечную пустоту у себя в груди: бессильную тоску, неудовлетворенное желание, всепоглощающую ревность… боль.

– Не забудь. Я хочу, чтобы он с ума по тебе сходил. И чтобы Клара это видела.

Клара. Когда он произносил это имя, его голос менялся. Шестнадцатая помнила свои ощущения того времени, когда у нее было Кларино лицо. Оно так и сохранялось у нее среди прочих, но это было одно из тех лиц, которые она больше не являла Уиллу, как и лицо его матери. Игрок жестоко пошутил, дав ей лицо Розамунды Бесшабашной и не сказав, чье оно. Уилл тогда, оттолкнув ее, грубо прикрикнул: «Зачем ты это делаешь?» Потому что это одно из ее лиц, и она думала, что оно ему нравится. Лицо его матери обладало странным волшебством. Оно было кротким, полным тоски и любви. Шестнадцатая понимала, как можно влюбиться в женщину с таким лицом. И в такую девушку, как Клара. Уилл клялся, что никогда не любил Клару так, как ее. А как можно любить по-другому? Шестнадцатая знала только одну-единственную любовь. Когда Уилла не было рядом, сердце ее превращалось в мутное зеркало. Без его голоса мир становился очень тихим и в то же время очень громким.

– Целуй его при Кларе. – Игрок вытер салфеткой мед с пальцев. – Я хочу, чтобы она утратила всякую надежду вернуть Уилла.

– Почему? – Ее язык всегда был сам себе хозяин.

Игрок нахмурился. Берегись, Шестнадцатая. Развернувшись, он направился к ней, шаг за шагом наслаждаясь ужасом, который вызвало в ней его раздражение. Он провел по ее лицу пальцами, еще немного липкими от меда.

– Шестнадцатая! – Он старался касаться ее только там, где кожа вновь стала безупречной. – У тебя с самого начала была склонность к неуместным вопросам. – В его голосе слышались одновременно ирония и веселье. – Твое счастье, что я питаю слабость к мятежам. Понятное дело, в определенных пределах.

На самом деле Игрок никогда не понимал своих созданий – ни зеркальцев, ни големов. Ведьма-ворона с ее неутолимым голодом была ему значительно ближе. Игрок тоже никогда не мог насытиться. Ему всегда чего-то хотелось.

– Как же мне с таким телом добиться его большой любви? Только желание превращает любовь в безумие.

Он, забавляясь, вскинул брови, которые големы по его распоряжению припудривали серебром.

– Сама додумалась?

Шестнадцатая сомневалась в этом. Она редко понимала, откуда берется то, что она говорит и знает. Слишком много лиц.

– Пусть видит, что тебе больно. Сочувствие тоже может питать любовь.

– А если это никогда до конца не пройдет?

Коры у Игрока на ладони и шее было почти не видно, но она еще не сошла. Он молча разглядывал Шестнадцатую, пока тишина не сдавила ей горло, – не любил, когда его уличали в слабости.

– Фей больше нет, Шестнадцатая. Я их истребил. От них осталась лишь последняя капля яда в воздухе этого мира. Скоро она улетучится.

Он вернулся к столу с едой.

– Воин считает, что мне следовало всех вас расплавить. Не давай мне повода думать, что он может быть прав. Иди. Найди Уилла и смотри на него влюбленными глазами.

Он взял кусок ягненка. Рожденного, чтобы быть убитым. Шестнадцатая содрогнулась.

Она взглянула на статуэтку, стоящую на столике у стеллажей. В другом мире она тоже часто смотрела на нее: искаженное ужасом лицо, застывшее в коре какого-то дерева. Иногда она представляла себе, что это лицо Игрока.

– Мой брат… – сказала она. – Я по нему правда очень скучаю. Ты не мог бы найти и оживить его?

Обернувшись, он окинул ее насмешливым взглядом:

– Брат? Ты о Семнадцатом? Фаббро предупреждал меня, что вместе со всеми этими лицами мы придаем вам и человеческие чувства. Шестнадцатая, Семнадцатого уже не существует. Мы нашли его и сожгли, как всех ваших предшественников, которые затерялись в этом мире. Ты единственная, кому посчастливилось больше.