Кори Доктороу – Младший брат (страница 36)
Натанцевавшись до полного изнеможения, я схватил Энджи за руку, и она стиснула мою ладонь так, словно висела на краю небоскреба и цеплялась за жизнь. Потащила меня из самой гущи к краю, где толпа редела, а воздух свежел. Там, на окраине Долорес-парка, под прохладным ветерком наши потные тела моментально закоченели. Стуча зубами от холода, она обхватила меня обеими руками и потребовала:
– Согрей меня.
Меня не надо было уговаривать. Я крепко обнял ее и почувствовал, как стучит ее сердце в такт ритму, доносившемуся со сцены, – сейчас оттуда звучал брейкбит, быстрый, безудержный и бессловесный.
Я вдыхал пряный запах ее пота, и это было не противно, а классно. Понимал, что и сам благоухаю не парфюмом. Закрыв глаза, я уткнулся носом ей в макушку, а она потерлась щекой о мою ключицу. Вскинула руки, обняла меня за шею, потянула вниз.
– Пригнись, я не захватила с собой лестницу, – сказала она. Я попытался улыбнуться, но, когда целуешься, улыбаться нелегко.
Я уже говорил, что в своей жизни целовался с тремя девчонками. У двух из них это случилось в первый раз. Третья встречалась с мальчиками лет с двенадцати. Похоже, ее мучили какие-то комплексы.
Но ни одна из них не целовалась так, как Энджи. Губы ее были мягкими, как внутренность спелых фруктов, ее язык не залез ко мне в рот, а плавно проскользнул, и губы не упирались в мои, а влажно обволакивали. Должно быть, вот об этом и говорят: «их уста слились в поцелуе». Я словно со стороны услышал свой стон, и руки сами собой еще крепче стиснули тело Энджи.
Медленно, осторожно мы опустились на траву. Легли на бок, не разжимая объятий, и целовались, целовались. Весь мир вокруг исчез, утонув в этом поцелуе.
Мои ладони гладили ее ягодицы, поднялись к талии. Скользнули под край футболки, нашли теплый живот, мягкий пупок, медленно двинулись вверх. Она тоже застонала.
– Не здесь, – вымолвила она. – Пойдем вон туда. – И указала на большую белую церковь Мишен-Долорес, давшую название и парку, и нашему району. Держась за руки, мы перебежали через улицу. Перед входом в церковь высились большие колонны. Она прижала меня спиной к одной из них, снова привлекла к себе мое лицо. Мои ладони без промедления смело скользнули ей под футболку и стали осторожно прокладывать путь вверх.
– Расстегни там, на спине, – шепнула она прямо мне в рот. У меня затвердело так, что хоть стекло царапай. Я провел руками по ее спине, широкой и крепкой, дрожащими пальцами нашел крючки. В памяти промелькнули все, какие я знал, похабные анекдоты о парнях, неспособных расстегнуть лифчик. Похоже, я был как раз из таких. Наконец застежка поддалась. Энджи коротко охнула, не отрывая своих губ от моих. Мои руки скользнули вперед, коснулись влажных подмышек – и это не было противно, наоборот, естественно и эротично – и остановились на округлых, податливых внешних краях грудей.
И ровно в этот миг душераздирающе завыли сирены.
Мне никогда не доводилось слышать такого громкого воя. Он обрушивался как удар, сбивал с ног. Человеческий слух не в силах выдержать этого. А потом стало еще громче.
– НЕМЕДЛЕННО РАЗОЙДИТЕСЬ! – громоподобно разнеслось неведомо откуда, словно глас божий. – ЭТО МЕРОПРИЯТИЕ ПРОТИВОЗАКОННО. НЕМЕДЛЕННО РАЗОЙДИТЕСЬ.
Музыка смолкла. Крики толпы по ту сторону улицы зазвучали иначе. Испуганно. Возмущенно.
Из автомобильных динамиков на теннисных кортах послышался щелчок. Значит, включилась система оповещения, работавшая от автомобильных аккумуляторов.
– ВЕРНИ СЕБЕ СВОБОДУ!
Одинокий клич звучал как дерзкий вызов, брошенный с высокой скалы наперекор океанской стихии.
– СВО-БО-ДУ!
Толпа отозвалась звериным рыком, от которого у меня волосы встали дыбом.
– СВО-БО-ДУ! – скандировали они. – СВО-БО-ДУ! СВО-БО-ДУ! СВО-БО-ДУ!
Стройными рядами напролом двинулась полиция. С черными дубинками и пластиковыми щитами, в шлемах почти как у Дарта Вейдера и очках ночного видения они походили на солдат из футуристического военного фильма. Они слаженно сделали шаг вперед, и каждый ударил дубинкой по щиту. Грохот получился такой, будто раскололась земля. Так они и двигались: шаг, удар, шаг, удар. Они окружили весь парк и сжимали кольцо.
– НЕМЕДЛЕННО РАЗОЙДИТЕСЬ! – снова грянул глас божий. Над головой закружились вертолеты. Правда, они не шарили по земле лучами прожекторов. Ну конечно, инфракрасная оптика! У пилотов в небе она, наверное, тоже была. Я затащил Энджи под козырек церковного портика, подальше от всевидящих глаз на земле и в небе.
– СВО-БО-ДУ! – Я узнал мятежный голос Труди Ду. Она ударила по струнам гитары, ударные дробным стуком подхватили ритм, потом глубоко и густо вступила бас-гитара.
– СВО-БО-ДУ! – подхватила толпа и, бурля, выплеснулась из парка навстречу полицейским шеренгам.
Мне не доводилось бывать на войне, но теперь я, кажется, понимаю, каково это. Как чувствуют себя насмерть перепуганные пацаны, когда бегут через все поле навстречу вражеским цепям, понимают, что их ждет, но все равно продолжают бежать с воплями и руганью.
– НЕМЕДЛЕННО РАЗОЙДИТЕСЬ! – повторил глас божий. Он шел от грузовиков, расставленных вокруг парка. Их пригнали буквально в последние несколько секунд.
Потом опустился туман. Облако низвергалось с вертолетов и зацепило нас только краешком. Я вдохнул – и показалось, что голова вот-вот взорвется. По носовым пазухам словно ударили ледорубами. Из распухших глаз хлынули слезы, горло перехватило судорогой.
Перечный спрей. И не сто тысяч по Сковиллу, а все полтора миллиона. Против толпы веселящихся подростков полиция применила слезоточивый газ.
Мне не было видно, что там происходит, зато я все слышал. Слышал сквозь наше с Энджи сдавленное дыхание, пока мы стояли, поддерживая друг друга. Рев толпы захлебнулся, люди хрипели, выворачиваясь наизнанку. Музыка запнулась и смолкла, послышался усиленный микрофонами кашель.
Потом все стали кричать.
Кричали долго. Сумев наконец протереть глаза, я увидел, что копы подняли инфракрасные очки на шлемы и вертолеты заливают Долорес-парк лучами прожекторов. Стало светло как днем. На наше счастье, вся полиция устремила взгляды в парк, иначе при таком освещении нас с Энджи сразу заметили бы.
– Что нам делать? – сдавленно спросила Энджи, дрожа от страха. Я не сразу смог ответить. Сглотнул раз, другой, прочистил горло, потом заговорил.
– Ничего. Линять надо. Что тут еще поделаешь? Сделаем вид, что случайно проходили мимо. Выходим на Долорес, потом налево и вверх к Шестнадцатой. Идем спокойно. Типа мы тут просто гуляем. Мы тут вообще ни при чем.
– Не получится, – вздохнула она.
– А ничего другого не остается.
– Может, лучше бежать?
– Нет, – возразил я. – Побежим – нас сразу кинутся догонять. А если пойдем спокойно, решат, что мы ни при чем, и не тронут. У них и так работы по горло – такую толпу упаковать.
Весь парк был усеян корчащимися телами. Люди катались по траве, задыхаясь, протирая глаза. Полицейские хватали их под руки, надевали пластиковые наручники и швыряли в грузовики, будто тряпичных кукол.
– Пошли? – спросил я.
– Пошли, – кивнула Энджи.
Так мы и сделали. Зашагали, взявшись за руки, всем своим видом показывая, что не желаем ввязываться в чужие приключения. С таким видом, отворачиваясь, люди обычно проходят мимо назойливых нищих или уличных драк. Типа «не мое это дело».
Замысел удался.
Мы дошли до угла, повернули и двинулись дальше. Первые два квартала боялись рот раскрыть – сами не верили, что оторвались. Потом я с шумом выпустил из груди воздух и осознал, что шел затаив дыхание.
Мы добрались до Шестнадцатой и повернули к Мишен-стрит. Обычно по субботам в два часа ночи там довольно неуютно. Но сегодня все эти алкаши, наркоманы, толкачи и проститутки показались чуть ли не родными. Ни копов с дубинками, ни слезоточивого газа.
– Ф‐фух. – Я перевел дыхание, наслаждаясь свежим ночным воздухом. – По кофейку?
– Нет, – ответила Энджи. – Домой. Больше ни о чем думать не могу. Кофе потом.
– Ага, – согласился я. Она жила на Хейес-Вэлли. Я поймал ехавшее мимо такси. Нам сильно повезло – в нашем городе редко можно поймать такси, когда оно нужно.
– У тебя хватит денег на дорогу до дому?
– Да, – ответила она. Из окна на нас глядел водитель. Я распахнул заднюю дверь, чтобы он не укатил.
– Спокойной ночи, – попрощался я.
Она обхватила меня руками за шею, притянула к себе и крепко поцеловала в губы – не эротично, но как-то по-особенному интимно.
– Доброй ночи, – шепнула она мне на ухо и запорхнула в такси.
А я – с кружащейся головой, со слезами в глазах, терзаясь муками совести за то, что бросил своих собратьев по икснету на произвол судьбы, ДВБ и сан-францисской полиции, – поплелся домой.
В понедельник утром возле стола, за которым обычно сидела мисс Галвес, возвышался Фред Бенсон. Когда мы сели за парты, он объявил:
– Мисс Галвес больше не будет вести уроки в вашем классе.
В его голосе звучало хорошо знакомое мне самодовольство. Я заподозрил неладное и поглядел на Чарльза. Он сиял, словно именинник, получивший самый желанный на свете подарок.
Я поднял руку.
– Почему?
– Правила учебной части запрещают обсуждать вопросы трудоустройства с кем-либо, кроме самих сотрудников и дисциплинарного комитета, – ответил он, даже не пытаясь скрыть злорадство.
Затем он начал урок.