Кори Доктороу – Младший брат (страница 35)
Энджи без единого слова придвинула ко мне стакан орчаты. Я схватил его, ухитрился попасть соломинкой в рот и одним глотком вытянул добрую половину.
– Существует так называемая шкала Сковилла, по ней измеряют остроту разных сортов перца, – с невозмутимым видом стала объяснять она. – Чистый капсаицин оценивается в пятнадцать миллионов очков. Соус табаско едва дотягивает до двух с половиной тысяч. Перечный спрей содержит полноценные три миллиона. А снадобье у меня в баллончике едва дотягивает до ста тысяч, примерно как карибский красный перец. Я освоила этот уровень примерно за год. Самые закаленные ценители могут выдержать до полумиллиона, то есть в двести раз острее, чем табаско. Вот это я понимаю, настоящий жар. При такой температуре по Сковиллу мозг прямо-таки купается в эндорфинах. Кайф покруче, чем от травки. И для здоровья полезно.
Я с трудом переводил дыхание, медленно приходя в себя.
– Правда, потом в туалете садишься как на раскаленную сковородку, – подмигнула она.
Бр-р.
– Ты с ума сошла, – выдавил я.
– Занятно слышать это от человека, который на досуге собирает ноутбуки, а потом крушит их молотком, – парировала она.
– Твоя взяла. – Я признал поражение и утер пот со лба.
– Хочешь еще? – Она протянула баллончик.
– Нет уж, я пас, – ответил я так поспешно, что мы оба рассмеялись.
Выйдя из ресторана, мы пошли в Долорес-парк. Энджи обняла меня за талию, и я обнаружил, что рост у нее самый что ни на есть подходящий, чтобы положить руки ей на плечи. И мне это очень нравилось. Я всегда был не очень высок, и девчонки, с которыми я встречался, обычно были моего роста. Девочки-подростки вытягиваются быстрее мальчишек, уж такова жестокая шутка природы. А с Энджи было хорошо.
Мы свернули на Двадцатую улицу и пошли к Долорес. Еще не успев сделать ни шагу, услышали далекий гул. Словно жужжали миллионы пчел. Со всех сторон к парку стекался народ. Я пригляделся: толпа стала раз в сто гуще, чем когда я встретился с Энджи.
От этой картины меня бросило в жар. Прекрасная ночь, свежий бодрящий воздух, и нас ждет отпадная тусовка, мы будем отрываться по полной, забыв о завтрашнем дне. «Ешь, пей, веселись, ибо завтра умрем».
Не сговариваясь, мы ускорили шаг. Вокруг толпилось множество полицейских, они взирали на происходящее с каменными лицами. Да что, черт возьми, они нам сделают? В парке народу немерено. Я плохо умею подсчитывать численность толпы на глаз. На следующий день газеты со слов организаторов написали, что собралось двадцать тысяч зрителей. По данным полиции – пять тысяч. Наверно, истина, как всегда, крылась посередине – примерно двенадцать с половиной.
Как бы то ни было, мне еще никогда не доводилось оказываться посреди такой огромной толпы. Быть участником необъявленного, неразрешенного, незаконного мероприятия.
В мгновение ока мы очутились в самой гуще народа. На всех лицах играли улыбки. Голову на отсечение не дам, но, по-моему, в этом людском водовороте не было ни одного человека старше двадцати пяти. Попадались даже ребятишки лет по десять-двенадцать, и у меня на душе стало легче. Когда среди публики такие малыши, никто не наделает глупостей. Никому не захочется видеть, как страдает ребятня. Нас ждет весенняя, грандиозная, праздничная ночь.
Я прикинул, как найти место получше. Наверно, надо пробираться к теннисным кортам. Мы стали просачиваться сквозь толпу и, чтобы не разлучиться, взялись за руки. Правда, чтобы не разлучаться, совсем не обязательно сплетать пальцы. А мы сплели. Чисто ради удовольствия. Было очень приятно.
На теннисных кортах артисты были уже в сборе. Музыканты привезли свои гитары, микшеры, синтезаторы и даже ударную установку. Через день-другой я нашел в икснете стрим о том, как они втихаря, деталь за деталью, приносили все это снаряжение в спортивных сумках или под одеждой. Были там огромные динамики из тех, что можно увидеть в автосалонах, и среди них – целые штабеля автомобильных аккумуляторов. Я не смог удержаться от смеха. Гениально! Вот, значит, как они собираются питать энергией свою технику. Оттуда, где я стоял, было видно, что эти аккумуляторы сняты с гибридного автомобиля. «Приус». Ради этой ночной тусовки кто-то распотрошил экомобиль. Аккумуляторы длинной цепочкой уходили за пределы корта и высились штабелем у забора. От них к электроустановкам тянулись провода, пропущенные сквозь сетчатую ограду. Я насчитал двести аккумуляторов! Вот это да! Весят, наверно, целую тонну.
Организовать такое без электронной почты, форумов и списков рассылок невозможно. И все эти люди не идиоты, чтобы пользоваться открытым интернетом. Зуб даю, наверняка вся организационная работа происходила в икснете.
Мы немного побродили по толпе, слушая, как музыканты настраивают инструменты и переговариваются. Издалека я увидел Труди Ду. Она была довольно далеко от меня, на теннисном корте, и сквозь сетку это выглядело, словно она прогуливается по клетке как профессиональный борец, готовящийся к схватке. На ней были мужская майка, армейские камуфляжные штаны и огромные черные сапоги со стальными накладками на мысках. Волосы были заплетены в дреды и спадали до пояса розовым сверкающим каскадом. Она взяла тяжелую, сильно потертую байкерскую куртку и облачилась в нее, как в доспехи. Если вдуматься, это, видимо, и были доспехи.
Я попытался ей помахать, но она меня не заметила. Мне хотелось произвести впечатление на Энджи, но, наверно, вид получился довольно идиотский, так что я опустил руку, сделав вид, что ничего не произошло. От зрителей исходила потрясающая энергия. То и дело слышишь, что в больших толпах ощущается «аура» и «энергетика», но, пока не испытаете их воздействие на себе, будете и дальше считать это просто образными выражениями.
Но нет. Это реальность. Она проявляется, когда на лицах сияют заразительные улыбки, широкие и сладкие, как ломтики арбуза. Когда все, соприкоснувшись плечами, еле заметно покачиваются в едином ритме. Неспешно прогуливаются. Шутят, смеются. Голоса звенят от восторженного предвкушения, словно в ожидании фейерверка. И вам незачем и некуда прятаться от этой радостной энергетики, потому что вы – ее часть. Потому что эта энергия – ваша.
И когда электрическая аура пропитала меня до мозга костей, начался собственно концерт. Открывали его сербские ребята, игравшие турбофолк, но я, увы, понятия не имел, как под него танцевать. Собственно говоря, в моем репертуаре только два вида танцев: медленный, он же транс (шаркаешь ногами в такт мелодии в обнимку с партнершей), и быстрый, или панк (скачешь и машешь руками, пока не вымотаешься или не получишь кулаком). Следующими выступали хип-хоперы из Окленда, за ними – трэш-металлисты, игравшие лучше, чем можно было предположить, судя по названию. Потом на сцену вышла подростковая поп-группа, за ними настала очередь «Спидхорс». К микрофону подошла Труди Ду.
– Меня зовут Труди Ду, и вы идиоты, если верите мне. Мне уже тридцать два, и мое время осталось далеко позади. На мне можно ставить крест. Я привыкла мыслить по-старому. По-прежнему считаю, что свобода мне гарантирована по праву рождения, и не замечаю, как ее у меня отнимают. А вы – первое поколение, которое подрастает в американском гулаге, и прекрасно, до последнего цента, знаете цену свободы!
Толпа приветствовала ее громкими криками. Труди пробежалась пальцами по струнам гитары, взяла несколько быстрых нервных аккордов, вслед за ней с тяжелым раскатистым ритмом вступила бас-гитара в руках здоровенной девахи с короткой мужской стрижкой, в сапогах еще огромнее, чем у Труди, и улыбкой такой широченной, что ею можно было открывать пивные бутылки. Мне захотелось попрыгать. Я запрыгал на месте. Рядом со мной прыгала Энджи. Стало жарко, вечерний воздух наполнился запахами пота и сигаретного дыма. Со всех сторон от нас колыхались теплые фигуры. Они тоже прыгали.
– Не верь никому старше двадцати пяти! – выкрикнула Труди.
Тысячи глоток как одна ответили ей звериным ревом.
– Не верь никому старше двадцати пяти!
– Не верь никому старше двадцати пяти!
– Не верь никому старше двадцати пяти!
– Не верь никому старше двадцати пяти!
– Не верь никому старше двадцати пяти!
– Не верь никому старше двадцати пяти!
Гитара в руках Труди издала череду густых, тяжелых аккордов, и, отвечая ей, другая гитаристка, крохотная Дюймовочка с бесчисленным пирсингом на лице, выводила пронзительные рулады, зажимая гриф у основания выше двенадцатого колка.
– Это наш город, черт их всех побери! И страна тоже наша! И, пока мы свободны, никакие террористы ее у нас не отберут! А не будет свободы – считай, террористы победили! Вернем себе нашу страну! Вернем свободу! Вы слишком молоды и слишком наивны, а потому не понимаете, что в этой борьбе вам не победить. И поэтому только вы и можете повести нас к победе! Вернем себе свободу! СВО-БО-ДУ!
– СВО-БО-ДУ! – подхватили тысячи глоток. Труди ударила по струнам, мы взревели в унисон, и это получилось ОЧЕНЬ ГРОМКО!
Я отплясывал, пока от усталости ноги не стали заплетаться. Все это время рядом со мной танцевала Энджи. При этом мы несколько часов терлись друг о друга разгоряченными телами, но, хотите верьте, хотите нет, я почти не испытывал сексуального влечения. Мы просто танцевали, отдавшись на волю ритма, качаясь среди таких же колышущихся тел, и вместе со всеми кричали: «СВО-БО-ДУ! СВО-БО-ДУ!»