Корен Зайлцкас – Учитель драмы (страница 55)

— Я бы не отказался от стакана воды, — сказал Оз. — В какой стороне кухня?

Клири включил свет в коридоре и увел его.

Я пошла за ними, чувствуя металлический привкус во рту.

К моему облегчению, кухня была полностью обновлена и очищена ото всех напоминаний о маме. Старая газовая плита исчезла, и появилась микроволновка, которая наверняка привела бы ее в неописуемый восторг. У меня все равно крутило живот, а в голове пульсировало так, будто там горела раскаленная вольфрамовая нить. Я не могла оторвать взгляд от пола. Плитка осталась старая — сложный набор квадратов и прямоугольников, на который можно смотреть часами, пытаясь разобраться, где узор начинается и где заканчивается.

Оз открывал кухонные шкафы, якобы в поисках стакана для воды. Но почти сразу он наткнулся на бар — как будто радар алкоголика сработал.

Клири дотронулся до моего локтя.

— Ты в порядке?

— Супер, — сказала я, дрожа от холода.

— Скажи, что с тобой?

Мое периферийное зрение уловило тень. Оз поднес бутылку виски к окну, разглядывая на свету этикетку.

Я едва заметно кивнула Клири.

Но когда я снова посмотрела вниз, на плитку, я испытала ту же самую панику, как и при виде тех обоев с моих детских фотографий.

Оз закрыл бар. Дверца хлопнула. Звук был громче, чем предполагал его мягкий жест.

— Ты вся серая, — сказал Клири.

Я чувствовала, что он смотрит на меня то ли с отторжением, то ли с тревогой, но взглянуть на него в ответ не получалось — невозможно оторваться от знакомого плиточного узора, окрашенного ужасом.

— Может, посмотрим спальни? — спросил Оз.

Пропотев от страха насквозь, я еще и онемела. Затылок жгла острая боль. Мне чудилась какая-то жуть — я уже сто раз пожалела, что так убилась сидром и гашишем — и я не могла прогнать образы крови на плитке и еще чего-то. У меня кружилась голова. Наэлектризованные волосы бились током и щекотали уши.

— Нет, — слишком быстро ответила я. — Я видела достаточно.

Я неловким шагом направилась к выходу, безуспешно пытаясь двигаться нормально. За дверью был ослепляющий серый день. Шагнув с верхней ступени крыльца, я почувствовала себя невесомой, будто снова была девочкой на руках у отца. «Ни у одного мужчины не было шарфа теплее, чем руки дочери, обвитые вокруг его шеи», — любил говорить папа. Я едва успела удержать равновесие.

Клири запер за нами дверь.

— Как ты думаешь, где ее мама? — спросил Оз. — Если она похоронена не в Куне, я имею в виду.

По спине пробежал холодок. Темно-красные геометрические фигуры снова появились перед глазами, но я отогнала этот образ.

— Эрин, наверное, лучше знать.

Оба посмотрели на меня, но я только раскинула руки от беспомощности. Я устала. Все утро окружающие пытались выдавить из меня какую-то информацию, которая на моих же глазах полностью обесценивалась.

— Как насчет той церкви в Килшанни? — сказал Клири. — Твоя мама любила туда ходить, верно?

— Любила?

Клири кинул на меня косой взгляд.

— Это далеко? — спросил Оз.

Мы ехали больше часа, а потом еще долго бродили под моросящим дождем, но ни на одном из надгробных камней не было имени моей матери. Оз предложил утешительный поход в бар, но мне уже никуда не хотелось. Отправив его пить в одиночестве, я присела на облезлую скамеечку и стала смотреть на зеленые холмы и острова, где жили буревестники, от которых в детстве я была в диком восторге.

Вскоре вернулся Клири и передал мне небольшой запечатанный бумажный пакет.

— Я купил тебе парацетамола.

— Спасибо.

— Ты в порядке? У тебя сегодня было лицо, как в детстве.

— Это как?

— Я не знаю, — сказал он. Но это было не так. Казалось, он был четко уверен в том, что собирался сказать. — У тебя появлялся этот взгляд, когда мы были маленькими. Не знаю точно, как объяснить. Когда, например, наши отцы орали на телевизор во время спорта. Мой кричал: «Ну давай!», и ты прямо-таки застывала от страха. Потом твой: «Да е-мое! Бей уже!», и ты становилась будто немая. Могла потом не разговаривать весь вечер. Ты не переносила, когда люди кричали — на телевизор или друг на друга.

— Извини, что я была такая молчаливая и рассеянная у твоей мамы сегодня. Она, наверное, подумала, что я просто грубая девица.

— Нет, — сказал он. — Нет-нет. Ничего подобного. Она была рада увидеть тебя. Мы были рады. Даже не представляли, что увидим тебя снова, понимаешь? — Его глаза светились теплотой и милосердием, и почему-то это ранило меня даже сильнее, чем если бы он злился на меня.

Я уставилась на дорогу.

— Тут часто останавливаются туристические автобусы, да? — Мне хотелось, чтобы приехал один, набитый восторженными туристами с фотоаппаратами, которые наводнили бы переулок так плотно, что отпугнули бы даже заядлых карманников.

— Ну не то чтобы часто. Бывает. А еще я вспомнил тот день, когда пытался уговорить тебя рассказать кому-нибудь, что твой папа сломал твоей маме руку. Ты плакала в поле, такая напуганная. Даже не понимала, где ты находишься. Мне нужно было сказать своему папе. Я хотел, после того, как ты ушла. Но ты всегда заставляла меня давать обещания…

Я покачала головой, вспомнив голубые глаза своей матери. Один затуманенный, под полуопущенным веком. Другой — округлившийся от страха. Ее прекрасные волосы, перепачканные кровью и еще чем-то, что я решила считать вареной фасолью.

— Она сбежала с другим мужчиной. Всем в городе было об этом известно. Твоя мама сама так сказала.

— Но кто знает, откуда взялись эти слухи? За этим мог стоять твой отец. Или Джеймс. Не думаешь, что они разбежались скорее из-за того, как твой отец добывал свои деньги?

— Боже, Клири. Может, ты просто… заткнешься?

Он посмотрел на меня одновременно изумленно и обиженно.

— Извини. Я знаю, что тебе никогда не нравилось думать об этом. Как будто если ты никогда не признаешь, что это правда, то все прекратится…

— Да кто ты такой? Мой психотерапевт? Ты же так хорошо меня знаешь, после десяти-то лет разлуки! Давай ты не будешь забываться.

Улица стала казаться узкой и тесной.

От привкуса морской соли во рту меня начало тошнить.

Клири потер лоб.

— Именно это я и имею в виду. Я никогда не хотел тебя расстраивать. Или злить. Все, чего я хотел, — это помочь тебе. Я думал, если я найду тебя до того, как скажу родителям, то смогу помочь тебе со всем справиться. И так было всегда. Помнишь, что мы делали, когда тебе было страшно?

Мой мозг уже отказывался что-либо понимать. Я с трудом могла вспомнить, почему мы ведем этот разговор. Почему он смотрит на меня с этим выражением осторожной обеспокоенности.

— Музыку включал. Или давал тебе чем-нибудь руки занять. Чем-нибудь, что могло помочь. Ты брала желтый мячик из той игры, «Мышеловка», и…

Я видела прямо перед глазами, как папа поднимает тяжелую крышку кастрюли моей матери и морщит нос, нюхая содержимое. Холодная судорога прошла по туловищу, и я вновь услышала тот оглушительный металлический звук. Снова увидела, как красные линии становятся все длиннее и длиннее. Фасоль. Или мозги. Кровь пропитывает цемент.

Ветер истерично взвыл.

— Нет… — сказала я Клири. — Нет, я ничего не боялась в детстве. Я была обманщицей. Наверное, я просто играла… Изображала…

Неожиданно я поняла, что с моих волос и ресниц стекает вода. В какой-то момент нашего разговора начал идти дождь. Когда? От влажности я вся покрылась гусиной кожей и бессознательно взглянула на свое бедро в поисках темного пятна от «шоколадного соуса». Я видела, как мой отец переворачивает банку с сахаром над месивом, в которое превратилась голова моей матери. Сахар на ресницах, на шее. Сахар комковался в ее мокрых волосах. Сначала белый. Потом розовый. И красный.

Клири смотрел с нежной тоской, на лоб упал непослушный завиток.

— То есть ярмарка — это правда последнее, что ты помнишь об Ирландии?

Я снова посмотрела на скалы и чихнула два раза подряд. Тело съежилось.

Клири нервно сглотнул.

Если папа убил мою мать, то это наверняка Джеймс помогал ему заметать следы. И это Джеймс пытался задушить меня, — зачем оставлять свидетеля, — а папа его остановил. Было несложно представить, как Джеймс озлобленно переключает передачи на нашей «Тойоте», пока папа на пассажирском сиденье что-то говорит ему глухим нервным шепотом. Они наверняка отвезли ее — мою маму — к океану. Возможно, к тому самому месту, где мы смотрели на высокие волны глинистого цвета — предвестники шторма.

— Да. — Страх и чувство вины морозом прошлись по моей коже. Ноги дрожали, будто превратились в свое же отражение в неспокойной воде. — И больше ничего. Мы уплыли на Мэн в тот же день.

Глава двадцать семь

Я не была полностью уверена в том, то Вик меня подозревает, пока не прошла еще неделя или около того. Я тогда была в комнате для персонала и делала копии сценария для класса. Если быть точнее, врукопашную билась с вечно сломанным ксероксом, обляпавшись в тонере настолько, что стала похожа на поджаренную на углях курицу.