Корен Зайлцкас – Учитель драмы (страница 54)
Я сделала неловкий переход к следующей теме и стала рассказывать о персонажах греческих пьес, которые были рабами своей судьбы, а потом спросила детей, что они считают своими фатальными изъянами.
— То, что у меня аллергия на лошадей, — сказала одна из Петр. По школе ходили слухи, что ее родители участвуют в яростных торгах за скаковую лошадь, оцениваемую в миллион с лишним долларов.
Габи тоже выступила и сумела рассказать про свой фатальный изъян:
— Иногда я не помню вещи, которые мне говорят. У меня проблемы со звуками.
Я кивнула в знак поддержки:
— Это одна из многих причин, почему мы, как класс, так стараемся никогда не перебивать друг друга.
Джио удивил меня, подняв руку.
— Иногда я тоже чувствую себя как-то похоже. На самом деле я скорее наоборот, помню вещи, но не уверен, были ли они на самом деле. Например, я помню кусты черники у нашего старого дома, но я совершенно уверен в том, что их там не было. Я помню картинку с радугой, которая висела в комнате у моей сестры…
— Да, память крайне ненадежна, — быстро проговорила я.
Посмотрев на часы, я с ужасом осознала, что время почти истекло. Так что я поспешно перешла к домашней работе и сказала, что через несколько недель нужно написать и представить свои собственные «греческие трагедии» — с прологом, масками, репликами и «точкой развития сюжета».
Я спросила их:
— Повторите-ка, что это такое? — И продолжила, не дождавшись ни от кого ответа: — Это действие, которое порождает ряд других действий. Причина, ведущая к следствию. Одно событие влечет за собой другое. Заучивать ничего не обязательно, — убедила я Вика через камеру. — Можно читать с листа, но обязательно
Не успели дети выйти в коридор, как мой телефон сам начал голосить как настоящий греческий хор. Родители ставили «большие пальцы» под моим видео.
А еще мне пришло сообщение от Вика: «Забавно, а я думал, что основным элементом греческой трагедии является банкротство. Очень интересный урок. Но я все-таки не мог не заметить, что вы не признались в СВОЕМ фатальном изъяне».
Я врезалась в подлокотник театрального кресла с такой силой, что у меня на бедре остался огромный синяк. Было ли упоминание банкротства отсылкой к конфискованному дому в Катскилле? И если это так, то почему он просто не позвонит в полицию?
Оставшиеся занятия я провела через силу, как в тумане. Во время обеденного перерыва я пошла в учительскую в надежде услышать там какие-нибудь страшные истории. Не могла же я быть единственной, у которой возникли неприятности в связи с этой новой технологией.
Но я просидела там сорок минут, прячась за открытым ноутбуком и вставив для вида наушники, и единственная прозвучавшая за все это время история про родительский вездесущий контроль никоим образом не была связана с онлайн-трансляциями.
Кажется, небольшая группа мам возражала против новой школьной системы борьбы со списыванием, которая предполагала конфискацию мобильных телефонов у учеников во время тестов.
— Ой, — вздохнула одна из учительниц. — Неужели это настолько немыслимо, оставить этих детей на полчаса без смартфонов? «Не отбирайте у них игрушки», — вот что они говорят! — «Внимательнее за ними следите». Почему бы тебе не прийти сюда и не поделать мою работу, леди? Ты поймешь, что это примерно как пытаться удержать под водой тридцать пробок одновременно.
Прошло две недели под неусыпным наблюдением, и я все получала восторженные отзывы со смайликами.
Даже мои коллеги одобряли мой курс. Учительница Джио Джанет написала письмо: «Вот это да! Не терпится увидеть, какие в итоге получатся греческие трагедии. Может, мы как-нибудь задействуем Энсли Дойл? А можем мы пригласить родителей? Мне вообще хочется пригласить всю школу! Это очень хорошая учебная стратегия — когда в итоге получается какой-то результат!»
Это очень вдохновляло, правда. В итоге мы вместе с Джанет сделали презентацию и даже показали ее Аптону, много и жизнерадостно жестикулируя и демонстрируя графики «кумулятивных связей».
— Детям правда хочется продемонстрировать свои знания родителям, — сказала я. — К тому же это прекрасный способ поощрить их писательские таланты.
— Я хотел предложить то же самое, — сказал Аптон. — Как вы думаете, вы сможете задействовать что-нибудь типа мультимедийного фона с видео? Если это будет уместно. Просто чтобы напомнить родителям, насколько благодарен «Бульвар» за предоставленные нам технические возможности? Я хотел бы увидеть, как блистают на сцене и наши интерактивные СМАРТ-проекторы.
— Это можно легко устроить.
Когда мы собирали материалы, он задал нам обычный вопрос: что мы думаем об IP-камерах.
— Сначала я не видела в этом особой пользы, — сказала я. — Но теперь мне кажется, что родители стали испытывать большее удовлетворение. На занятиях ничего не изменилось. Мы делаем то же самое, что делали и раньше, просто теперь они могут это видеть.
Я получила письмо даже от Энсли Дойл, которая написала: «Мне понравились ваши сегодняшние слова о том, что само представление не должно быть главной целью учеников. Приятно, когда кто-то делает акцент на внутриличностном процессе. Создавать и осмыслять — в этом и есть вся суть».
Мы с Джанет вышли в коридор и обнялись, поздравляя друг друга с успехом, когда мой телефон известил меня о новом сообщении от Вика. Я нажала зеленую иконку и открыла диалоговое окно.
«Я должен извиниться перед вами за то, что сказал на празднике у Картера. Теперь я вижу, что на ваших занятиях Габи чувствует себя совсем как дома. Как будто знает вас много лет».
— Сообщение от родителя? — спросила Джанет.
— Как ты поняла?
— По твоему взгляду. От кого?
— От Виктора Эшворта.
Мне было сложно сосредоточиться, и я перечитала сообщение. Было ли оно угрожающим? Или искренним?
«Что же, она и на сцене совсем как дома, — написала я в ответ. — У нее прекрасное чувство движения и пространства. Это сослужит ей добрую службу, когда мы перейдем к физической комедии».
— О, этот неугомонный! — сказала Джанет. — Мне он пишет не переставая.
— Как он находит время? Он что, не работает?
Джанет пожала плечами.
— Мне кажется, он один из тех ключевых игроков с Уолл-стрит, которые работают с самыми крупными инвесторами. Наверное, половину дня он слушает ор в совете директоров, а другую проводит за вымещением злости на людей типа нас. К тому же мама девчушки умерла. Наверняка он поэтому над ней так трясется.
— Что Вик пишет в своих сообщениях
— Ой, да как обычно. Думает, что я задаю слишком много домашней работы. Требует от меня предоставить ему детализированный план по работе с классом и отчет о выполненной работе. Я просто решила открыть для него двери в свой кабинет. Сказала, что он может приходить в любое время. У меня для него даже специальный стул есть.
Я неуверенно улыбнулась, когда пришло следующее сообщение от Виктора: «Наверное, это благодаря йоге. Габи много ей занималась за городом. Отличное все-таки место — Вудсток. Много там провели времени?»
— С тобой он определенно милее, — сказала Джанет, читая через мое плечо.
— С чего это он взял, что я бывала в Вудстоке?
— Не знаю, — сказала Джанет. — Разве не все там бывали? Это ближе, чем Беркшир. И гораздо дешевле, чем Хэмптон.
Это не имело никакого отношения к работе с классом. Виктор Эшворт пытался раскусить меня.
Ну, я не собиралась облегчать ему задачу.
«Йога очень полезна для актеров. Я никогда не бывала в Вудстоке».
Мой телефон издал звук улетающего бумажного самолетика, когда я нажала кнопку «Отправить».
Я ожидала, что Вик что-нибудь напишет мне в ответ. Он печатал так быстро, будто у него четыре больших пальца. Но он просто дал разговору повиснуть в воздухе, и мне оставалось только гадать, намеренно ли он это сделал.
Глава двадцать шесть
Клири повернул ключ в замке дома моего детства, и мое сердце забилось быстрее, когда он с щелчком открыл задвижку.
Он придержал для меня дверь, и я прошла внутрь. Неожиданно в дождевике стало душно и тесно. Все мои чувства атрофировались. В ушах стоял глухой шум.
Когда я вошла в гостиную, мне послышалось, что Оз спросил у Клири, в каком году переехала Кайт с семьей. Наверное, тот что-то ответил, но я не услышала. Мое внимание было приковано к пианино в углу комнаты.
Клири это заметил. На его лице появилось печальное сочувственное выражение, которое я помнила из детства. Он смотрел на меня так много лет назад — тогда я попыталась покормить осиротевшего теленка из бутылочки. Он лежал на боку и тяжело дышал, не обращая внимания на молоко. Мы пришли еще раз где-то час спустя, и он был уже мертв. Отец сказал — инфекция в почках.
— Это принадлежало тебе, — сказал Клири. — В смысле, пианино.
Мама учила меня играть. В мыслях возникла картина, как она сидела рядом в свитере пастельного цвета, натянув воротник поверх красного пятна на шее, а я разучивала простенькие мелодии. Я почти слышала, как она говорит: «Раз, два, три, начали».
Оз нажал на клавишу, и я подпрыгнула от неожиданности. Я и не заметила, что он стоял рядом со мной.
Клири побледнел и стал еще серьезнее.
Я взглянула на золотые буквы, которыми был выведен производитель — БЕНТЛИ, и у меня по спине прошел холодок. Этот логотип не забудешь. Каждый завиток каждой буквы. Бывало, когда начинались сахарные споры, я играла «Ту-Ра-Лу-Ра», пытаясь остановить крики. Ну или просто тихо сидела на скамеечке у пианино, изо всех сил концентрируясь на логотипе, будто в попытке слиться с ним воедино. И тогда я переставала обращать на все это внимание: на родителей, на сахар, на деньги, на алкоголь, ради которого или благодаря которому мой отец работал.