Корен Зайлцкас – Учитель драмы (страница 47)

Фрэнсис пояснил:

— Хотел узнать, что не дает спать тебе. Назовешь пару пунктов? А то я не уверен, что могу прочесть дорожные знаки.

Фрэнсис блестяще применял майевтику Сократа ко всем моим проблемам. После того как бывшая невеста обвинила его в эмоциональной закрытости, он очень поднаторел в разговорах о чувствах (по крайней мере, чужих). Разбирался даже с моими самыми неистовыми состояниями с терпеливой скрупулезностью. Он цитировал мне меня же. Раскладывал мои чертовы ночные кошмары на ряд принципиальных проблем и основных допущений, а потом врачевал меня с помощью юмора и оптимизма. Можно назвать это «мэнсплейнингом[103]». Это сейчас в моде. Но он никогда не объяснял мне меня. Он просто продирался через мои проблемы, вооружившись своим профессиональным умением слушать, с этими бесконечными «Расскажи мне больше» и «Я хочу тебя послушать», которое всегда заставляло меня почувствовать себя до приятности податливой.

Я сказала ему, что мне просто не дают покоя неудачи первого дня.

— Я разочарована в себе, — сказала я. — Моя внутренняя перфекционистка без конца бьет меня палкой по башке. Кое-что произошло. В самом начале занятия одна пятиклассница начала плакать на пустом месте. Истерично. Мне пришлось послать ее к доктору.

— Значит, с ней, скорее всего, что-нибудь случилось на предыдущем занятии. У кого были пятиклассники до тебя?

— Перед актерским мастерством у них был перерыв.

— Ну вот тебе и объяснение. Другие девочки наверняка отказались с ней играть. Что говорит головной офис?

Мне не пришло в голову зайти в головной офис.

— Мама?

Это был Джио, со слипшимися ото сна глазами и взлохмаченными волосами. Темное пятно на пижамных штанах дало понять, что он опять намочил постель — это была проблема, для которой он был уже слишком взрослым.

— У меня был кошмар, — сказал он.

— О, милый, и у тебя снова неприятность.

— Не волнуйся, — сказал Фрэнсис. — Это происходит и с лучшими, Джи. Пойдем, найдем тебе сухие шорты.

Я поднялась.

— Все нормально. Я все сделаю. Может, мы продолжим этот разговор завтра?

— Хорошо. Давай устроим ночное рандеву.

Фрэнсис был единственным мужчиной, в чьих устах слова «ночное рандеву» звучали приятно и согревали сердце, а не вызывали отвращение. Он ободряюще похлопал Джио по плечу и поцеловал меня в щеку.

— Если тебе снова станет грустно, просто разбуди меня, — прошептал он. Вскоре из спальни опять послышалась его музыка для глубокого сна.

Я начала рыться в «гардеробной», где, как и в любой нью-йоркской квартире, хранились также книги, посуда, бутылки с алкоголем, спортивное снаряжение — и все это было уложено так, словно кто-то виртуозно играл ими в «Тетрис».

Я залезла вверх по лестнице, чтобы перестелить кровать Джио.

— Не хочешь рассказать мне о своем плохом сне? — спросила я.

— Там был такой компьютер. Это трудно объяснить… Он хотел, чтобы я что-то сделал. Я должен был что-то сделать, или ты умрешь.

— Я умру?

— Да, — сказал Джио. — Но я не мог понять, на какие кнопки надо нажимать. Я все время выбирал неправильно. И каждый раз, когда я ошибался, на экране появлялись всякие страшные вещи.

— Какие страшные вещи?

— Я не знаю.

— Ну, этому компьютеру не положено пугать тебя. Если ты вернешься в свой сон, знаешь, что я рекомендую тебе сделать?

— Что? — Волосы на его висках были мокрыми от пота.

— Позови меня. Я приду и выключу этот компьютер, а потом включу его снова. Если хочешь решить проблему — это первый шаг. Нужно перезагрузить. Слушай, а можно я спрошу тебя кое-что про сегодняшнее занятие?

— Конечно.

— Эта девочка, которая плакала…

— Габи?

— Да, Габи. Как она к тебе относится?

— Я не знаю. Она странно себя со мной ведет, кажется.

— Более странно, чем со всеми остальными?

Он закивал головой.

Начался тест:

— Как ты думаешь, ты мог встречаться с ней раньше? Где-нибудь в другом месте?

— Нет.

Он отрицал эту возможность вполне искренне, что обнадеживало. Я читала исследования о детской амнезии. Если Джио не помнит, как жил в доме Эшвортов сейчас, существует большая вероятность, что он вообще никогда этого не вспомнит. К десятилетнему возрасту детские воспоминания кристаллизуются. То немногое, что Джио будет помнить, он для себя зафиксирует и будет ассоциировать себя и свое детство именно с этим. Маловероятно, что он станет рыть глубже.

— Ты что-нибудь знаешь о ее родителях?

— А чего такого в этой Габи Эшворт?

— Я просто хочу знать своих учеников, чтобы быть хорошим учителем.

Он слишком устал, чтобы быть саркастичным. Это было неплохо, для разнообразия.

— Она живет со своей мачехой, мне кажется. Некоторые ребята говорят, что ее настоящая мама умерла. Поэтому она плачет?

— Не знаю. Но ты прав, очень тяжело потерять маму, когда ты такой маленький. Не нам осуждать ее поведение.

Когда я складывала мокрые простыни Джио в корзину для грязного белья, я нашла на дне один из маленьких Молескинов Фрэнсиса и чуть не задохнулась от невыносимого чувства потери. Это может прозвучать сентиментально. Но, приговорив себя к грядущему расставанию, я понимала, что больше никогда не встречу мужчину, который будет шептать «Она идет, сияя красотой[104]» лорда Байрона, глядя, как я перехожу дорогу. И я готова была биться об заклад, что ни один мужчина больше не скажет (как однажды сказал Фрэнсис): «Моя любовь не просто висела в воздухе, ожидая, к кому бы прикрепиться, Мари. Ты помогла создать ее. Во мне не было особенной доброты или внимательности, пока ты не появилась». Я легла в постель рядом с ним и беззвучно заплакала, как Мэрил в «Выборе Софи». Я смотрела, как он спит, и запоминала все движения мускулов на его лице, будто оно было привычкой, которую я собиралась бросить.

Но если подумать, так ли мне обязательно было уезжать из Нью-Йорка? Насколько мне было известно, Виктор Эшворт даже не искал Трейси Бьюллер. А если бы он ее искал, он опирался бы на определенные предпосылки. Ему нужна была коварная самозванка, блестящая эффектная женщина, которая получает огромные деньги, ничего не делая, — а не учительница, зарабатывающая копейки. Что, если вместо того, чтобы уходить от Фрэнсиса, я просто буду избегать тех мест, куда ходят люди побогаче: Музей Естественной Истории, Линкольн-центр, Хай Лайн? Это решение еще надо было обдумать. Вопрос требовал изучения.

Утром понедельника я снова отправилась на работу и присмотрела индивидуальный образовательный план Габриэллы Эшворт. Он интересовал меня не только в силу личных мотивов. Я должна была подписаться под ним в головном офисе. Это был контракт. Юридическое обязательство. Необходимо было как-то нивелировать «отставание» Габи, возникшее в силу ее проблемы с восприятием слуховой информации, — того самого расстройства, из-за которого Мелани засудила общеобразовательную школу в Вудстоке.

По словам специально нанятого «Бульваром» эксперта по обучению, как и консультанта из предыдущей школы Габи, Хорас Манн, у нее все было очень плохо с рабочей памятью. На математике, например, она не могла запомнить больше трех или четырех цифр одновременно. И, когда мы устраивали на занятии представление, мне не разрешалось заставлять ее учить свою роль — вместо этого я должна была позволять ей читать с бумажки.

В образовательном плане Габи также говорилось, что ее функциональность падает при фоновом шуме. Слышала она нормально. Если бы ей предложили тест на слух, она бы прошла его. Но ее врачи были уверены, что она с трудом понимает людей со слишком низким или слишком высоким голосом и — тут мне захотелось ущипнуть себя — с «ярко выраженным» акцентом.

Если консультанты, работавшие с Габи, правы, то она, вероятно, не улавливала и половину из того, что я говорила тем летом в Вудстоке. Проблемы с фоновым шумом? Китти тогда орала, практически не переставая. Трудности с распознаванием акцента и фигур речи? Тогда понятно, почему Габи так смотрела на меня своими большими щенячьими глазами. Должно быть, моя речь звучала для нее, как песни «Битлз», играющие задом наперед.

Я читала все это — диагнозы, симптомы — со сладостным облегчением, усиливавшим мое чувство вины. Я не только забрала маму Габи, но еще и радовалась теперь, что состояние здоровья затуманивало ее память. Я была монстром. Сволочью на 9,5 балла. Я дала себе слово, что, если я поставлю имя Марианны на индивидуальном образовательном плане Габи, я сделаю все, чтобы поддержать ее в школе, не привлекая к себе ненужного внимания и не возбуждая подозрений у Виктора Эшворта. Я не могла вернуть ей мать, но, в качестве небольшого утешения, я могла познакомить ее с искусством и, таким образом, предложить ей интеллектуальное и творческое убежище, где она всегда сможет спрятаться, несмотря ни на что.

Глава двадцать два

Наличные австралийцев жгли мне карман. К моему огромному облегчению, мы смогли спокойно вернуться в наш гостевой дом. Стоя босиком на плитке, я смотрела, как Оз наливает мне выпить.

— Ты все сделала как надо, — сказал он, обнимая меня.

Я опустила глаза.

— Я ничего особенно не сделала.

— О, ты дрожишь. Ты что, жалеешь? Но посмотри на все эти замечательные денежки. — Он раскрыл бумажник блондина и веером выложил разноцветные купюры на расстеленной кровати.

Я чувствовала слабость. В таком количестве деньги казались обесценившимися.