Корен Зайлцкас – Учитель драмы (страница 45)

Правда, мы пришли к карусели в час пик и вынуждены были отстоять в очереди двадцать минут.

— Сейчас я хочу кое-что донести до вас обоих, — сказала я им, пока мы ждали.

«Донести» — еще одно мое любимое выражение. Как это американцам удается так дистанцироваться от того, что они хотят сказать?

— Что? — скептически спросил Джио, смотря с опаской.

— Мне предложили преподавать актерское мастерство в вашей школе.

— Ура! — воскликнула Кэт, вскинув руки с раскрашенными фломастерами ногтями к небу.

— Но ты не учитель, — сказал Джио с такой глубокой убежденностью, что я даже удивилась, почему он не заявлял об этом перед Фрэнсисом.

Месяцами он наблюдал, как мы ведем разговоры о школьном образовании, и все это время никак этому не препятствовал. Может быть, он молчал из преданности? Или не горел желанием потерять очередного папу?

— Я раньше работала, — выразилась я туманно. — Вы были слишком маленькие, чтобы это помнить. Были времена, когда я была не просто вашей мамой. Директор счел, что я более чем квалифицированна.

— У нас будет двойная перемена! И бесплатный завтрак! — Кэт сделала пируэт в воздухе и задела ногой чью-то коляску, отчего та въехала прямиком в широкий зад одной из нянь.

Мы получили порцию осуждающих взглядов.

— Нет, милая. Все останется примерно так же, как раньше. Но я буду преподавать вам драму раз в неделю.

— Так что же нам за это будет? — озадаченно спросила Кэт.

— Это поможет мне платить за вашу школу.

— Что? — спросила она, почти что сорвавшись на крик. — Ты платишь за то, чтобы мы ходили в школу? Но там та-а-ак скучно!

— И у вас наконец будет мама с индивидуальностью и амбициями. Образец для подражания… — Когда я произнесла это, я отчетливо поняла, что им все равно.

Глядя на Гудзон, Джио ударом карате попытался разрубить ограничительный канат, но тот лишь натянулся и вернулся в прежнее положение на металлических столбиках.

— Что? — спросила я.

— Ничего.

— У тебя такой вид, будто тебе есть что сказать.

— Нет.

Когда мы наконец зашли на карусель, где вместо обычных лошадок были животные штата Нью-Йорк, Джио посмотрел на меня, сузил глаза и понесся прямиком к морскому угрю.

Всю следующую неделю я сидела в квартире в одиночестве и пыталась подготовиться к работе. Я перечитывала «Мастерство учителя» Фрэнсиса, составляла учебные планы и подбирала наряды для походов в школу. Я изучила фонетическую схему рассадки Брета Эснада (три Петры, и каждое имя произносилось по-своему). Я сидела в интернете и искала имя Марианны Де Феличе (которым озадачивала Гугл уже, наверное, миллионный раз) и надеялась, что настоящая Марианна не осуждена за домогательства несовершеннолетних.

На десятый день в почтовом ящике я нашла конверт из Департамента образования штата Нью-Йорк. Разорвав его, я нашла внутри, помимо всего прочего, лицензию на преподавательскую деятельность.

Глава двадцать один

Наступил понедельник, когда я оказалась в аудитории под официальным названием Театр Исполнительского Искусства Дариуса Б. Монте. Здесь все было пропитано художественностью, как и весь «Бульвар»: девять сотен зрительских мест, продуманная акустика, сводчатые стены, которые создавали впечатление замкнутого мира роскоши и богатства.

На стульчике у пианино я нашла папки из плотной бумаги, одна на каждый класс, планшет, который предоставляла школа, и набор карточек Делэйни[101].

У меня была идея принести красные ручки, чтобы сразу начать вести список учеников, которые творят непотребства, но я решила не брать их с собой, подумав, что в первый день малолетним правонарушителям может быть предоставлена амнистия.

В начале урока я хотела встать за кафедру, но это может быть расценено как защитный жест. Фрэнсис говорил, что язык тела — это 90 % от успешной коммуникации.

Зря я пришла в театр так рано. Страх сцены крепнул с каждой минутой. Я не могла думать ни о чем, кроме толпы учеников, заполняющих проходы между рядами и издалека оценивающих меня — сравнивающих с блестящим Брентом Эснадом.

В итоге я решила встретить детей снаружи и быстро побежала наверх, ко входу. Если жизнь учителя хоть немного походила на жизнь учащегося, то коридор был особо важной общественной площадкой. Я подумала, что именно здесь мне стоит начать ковать свою репутацию.

Дверь открылась, как только я потянулась к ручке.

— Извини, — сказал Фрэнсис, столкнувшись со мной в дверях неожиданно сексуальным образом. — Просто забежал, чтобы поцеловать тебя на удачу.

Его губы коснулись моих в тот самый момент, когда звонок в японском стиле жизнерадостно пропел Вестминстерские четверти.

— Марианна?

— М-м-м? — Мое сердце стучало так же громко и беспорядочно, как детские ноги в коридоре.

— Ты в порядке?

— Просто обычный для первого дня синдром самозванца. Думаю, в глубине души я все еще мечтаю, что сейчас сюда летящей походкой войдет Брент и заберет свой класс обратно.

— Теперь он твой. Поверь в это. Если ты не поверишь, то дети тем более.

— Я не так квалифицированна, как Брент. Мне невыносимо об этом думать.

— «Невыносимо» — это слишком сильное слово. Тем более ты сама всегда говорила: «Преподавание — это не только искусство делиться тем, что знаешь, но и тем, чего не знаешь».

— Я правда так говорила?

— Ш-ш-ш. Тобой должно двигать любопытство и желание научиться чего-нибудь и у них. Настройся на это.

За его спиной в проход просачивались ученики.

— Правильно. Ты все говоришь правильно. Мы будем расти вместе. Что они там говорят в педагогических вузах: «Хороший учитель — это на самом деле просто хороший ученик»?

Лелея надежду на верность этих слов, я взглянула на классного руководителя второго класса, который держал в руках лист бумаги, будто председатель суда, ведущий процесс над неприлично богатыми семилетками.

Клянусь, прошла ровно половина урока, прежде чем мне удалось их усадить. Они пихались, обзывались, напевали себе под нос. Они выковыривали и поедали содержимое своих носов и без конца хлопали театральными сиденьями.

— Привет, — сказала я, выбрав это слово по какой-то совершенно загадочной причине. Я читала книги по педагогике полгода, но все внушительные и грозные фразы просто вылетели у меня из головы.

После первых нескольких неудач я решила использовать собственный подход.

Я стояла посреди коридора и старалась излучать добродушие, пока пятый класс Джио возвращался с перемены. После уличного мороза их щеки были обветрены, а волосы стояли дыбом от статического электричества. Для пущего эффекта я подключила свой ноутбук к звуковой системе в аудитории, надеясь использовать музыку, чтобы подчинить их своей воле. Мне и Клири в их возрасте нравились Wham! так что их я и включила на полную громкость, когда ученики начали заполнять аудиторию.

«Зови меня хорошим, зови меня плохим/Зови меня как хочешь, детка…» [102]

Я как будто продемонстрировала им автомобильную катастрофу. Их воспитывали на Бахе и Шопене, ну и на дурацких песенках на французском и китайском. Синти-поп звучал для них настолько непривычно, что они столпились прямо на сцене, а потом быстро уселись в аккуратный полукруг. Те, у кого на лицах не было заговорщических одобрительных улыбок, выглядели так, будто были готовы расплакаться. Но вниманием я их завладела — это сто процентов.

Я зачитала им правила поведения в театре, количество которых сократила до двух: «будь готов» и «проявляй уважение». А потом спросила, кто хочет быть добровольцем.

— Желательно кто-нибудь смелый, — сказала я. — Кто точно не заплачет.

Вверх взлетели руки. В основном это были мальчишки, которые друг друга подначивали. Я остановилась на ученике в каких-то девчачьих брюках, который принял супергеройскую позу.

— Спасибо. Как твое имя, дорогой?

— Фаддей.

— Фэтти?

— Фадд-е-ей, — повторил он. Потом я узнала, что это русский вариант имени Тадеуш.

— Замечательно, спасибо, Фаддей. — На следующем выдохе я заорала: — Фаддей! Что я тебе говорила по поводу приставаний к другим детям?! Ты хочешь, чтобы я вышла из себя?!

У Фаддея было такое лицо, будто он сейчас описается. Другие дети в ужасе закрыли рты. В момент, когда напряжение стало невыносимым, я стряхнула с себя весь гнев и сказала спокойным голосом, будто констатируя факт:

— Ведь я не хочу выходить из себя.

Самые умные захохотали как гиены, наглотавшиеся гелия. Потом к ним присоединились и остальные, наконец поняв, что это все с начала и до конца была шутка.

— Хорошо, кто может сказать, зачем я только что кричала на Фаддея?

Никто не поднял руку. Благодаря фальшивой гневной тираде я приковала к себе все взгляды, и никто не хотел, чтобы они обратились на него.