Корен Зайлцкас – Учитель драмы (страница 42)

Прошел еще один невыносимо длинный час, а завершение не приближалось. Матери-миллиардерши начали масштабные школьно-обеденные дебаты, форсируя покупку чего-то под названием «печь для лепешек альфреско».

Фрэнсис взял мою руку под столом. Его губы щекотали мне ухо.

— Засыпаешь? — спросил он шепотом.

— Что, прости?

— Первая встреча в году всегда самая долгая.

— А, ну да. Я в порядке. — Я проверила телефон, увидела иконку подключенного вай-фая в углу экрана, и мой мозг усиленно заработал. — Можно подняться в твой кабинет на пару минут? Хотела вечером поработать над списком своих преподавательских принципов. А эта встреча, кажется, идет уже вечность.

— Конечно, — шепнул он мне в ответ. — Хочешь, возьми мой ноутбук. Он лежит в нижнем ящике стола.

— Спасибо большое. Не напишешь мне пароль от вайфая?

— Я уже зарегистрирован в Сети. Но напиши мне, если возникнут проблемы.

Поскольку это был «Бульвар», «кабинет» Фрэнсиса мало напоминал обычный. Это была «учительская станция» с видом на Хай-Лайн и фотопортретом Лоретты Люкс[98] на стене за девятнадцать тысяч.

Я нашла компьютер Фрэнсиса и села за мраморный стол для конференц-залов, за которым здесь велись обсуждения с учениками.

Он был залогинен в сети вай-фай и в общей школьной файловой системе. Так что я устроила сетевую атаку посредника между компьютером Брента и роутером. Это была не виртуозная хакерская работа — просто детская забава. Я просмотрела последние посещенные Брентом сайты — главная страница «Бульвара», сайт для видеоконференций, видео про народный театр — и ввела в систему хорошо скрытый файл, который запустил код, открывающий доступ к интерпретатору команд. Едва закрыв файл, я услышала мужские голоса в коридоре. Подняла глаза. Генри Аптон.

Он ободряюще похлопывал Фрэнсиса по плечу. Я не до конца уловила, что именно они обсуждали, но точно расслышала слова «Сан-Паулу» и «начальное финансирование».

Когда они уже собирались расходиться в разные стороны, Фрэнсис сказал:

— Генри, это моя девушка, Марианна Де Феличе.

Мы оба неопределенно кивнули: «Мы виделись раньше, мельком».

Уже стоя в дверях, Фрэнсис добавил:

— Марианна преподает актерское мастерство. Не последний человек в английской образовательной системе.

— Неужели? — вежливо сказал Генри. — С удовольствием бы еще об этом послушал.

Я улыбнулась, но градус моих ожиданий остался на нуле. Ну конечно.

— Ладно, Фрэнсис, — сказал Генри. — Отличная работа. Дай мне знать, если будет что-нибудь слышно от этого репортера из «Нью-Йорка».

Журнал «Нью-Йорк» составлял досье на Генри Аптона. Как и «Нью-Йорк пост». Он выстраивал для себя яркий образ «предпринимателя от образования».

— Обязательно, — ответил Фрэнсис. Когда Генри ушел, он спросил: — Ну, как продвигаются дела с преподавательскими принципами?

— Не очень. Все удалила. Я застряла.

Фрэнсис отодвинул стул.

— Когда я искал работу, меня преследовала одна простейшая мысль. «В конечном счете, я точно такой же, как и все другие учителя, с которыми я конкурирую. У нас более или менее одинаковые подготовка, техника и навыки. Так почему же одних людей нанимают, а другие остаются за бортом — причем те, которые могли бы делать свою работу лучше, ведь они более нацелены на помощь ученикам?»

— Боже, да, Фрэнсис, почему? Меня это просто с ума сводит!

— Ну, «почему» — это на самом деле мистическое слово. Абсолютно любой учитель может рассказать, что он делает — это сто процентов. Некоторые могут объяснить, как они это делают. Но совсем, совсем немногие понимают, почему они это делают.

— Чтобы помочь студентам стать более уверенными в себе, — сказала я. — Или освоить материал.

— Ну да. Только это — результат. Но когда я говорю о вопросе «почему», я имею в виду, что плохо подготовленные учителя не понимают своих собственных мотивов и целей. Так во что же ты веришь?

Я засомневалась, пытаясь думать на три шага вперед. Во что Фрэнсис хотел бы, чтобы я верила? А Генри Аптон?

— Не пытайся обязательно соотнести это со школой, — сказал Фрэнсис. — Это можно сделать потом. Сейчас постарайся подумать о том, во что ты веришь в самом широком смысле. Какова твоя жизненная философия?

— Ну, полагаю, я верю, что надо постоянно менять статус-кво. И еще я верю, что информация бесполезна до тех пор, пока не помогает тебе отделить видимость от действительности.

— Хорошо, — Фрэнсис подошел к своему столу и начал делать заметки в Молескине. — И в чем же заключается твоя игра? Не на сцене, — улыбнулся он, — а в реальной жизни. Как именно ты делаешь то, что делаешь?

— Как я предпочитаю что-то делать? Что угодно?

Он кивнул.

— Ну, прежде всего я предпочитаю действовать быстро. Это создает нужный импульс и добавляет азарта. И я стараюсь строить стратегию. Стратегия лучше всего помогает как при защите, так и при нападении. Еще я верю в оригинальность: если ты отказываешься действовать привычными методами, тебе нужна уникальная сила.

Его ручка дергалась не переставая.

— А что в социальном плане? Какой у тебя подход к людям?

— Отношения — это важно. Действительно важно. Потому что тяжело идти по жизни в одиночестве. Это похоже на слабость?

— Нет, это похоже на готовность к сотрудничеству. — Он переворачивал страницы и строчил как сумасшедший. — А теперь остановись. Взгляни на это. — Он передал мне свой маленький блокнот. Как на твой взгляд?

— «Я не тот преподаватель, который предпочитает пройденные пути, поэтому у меня есть уникальная сила…»

Пока я читала остальное, Фрэнсис смотрел на меня, склонившись над столом в классической учительской позе — рука подпирает подбородок, глаза улыбаются.

— Кое-что тут надо подправить, — сказал он, — но именно это я называю вдохновляющими преподавательскими принципами.

— Спасибо, Фрэнсис. Это идеально. Мне очень нравится.

Если все пойдет по плану, скоро это пригодится.

— Пока ты здесь, — сказал Фрэнсис, — не взглянешь на одну коротенькую заметку?

— Конечно.

Он передал мне ватман, на котором ученица изобразила горящий диван, а под ним написала свою историю в одно предложение.

— «Завыл» — это что-то сленговое? — спросил Фрэнсис. — Я спросил учеников, они сказали, что нет. Но восьмиклассники захихикали, когда я повесил его на доску.

— «Завыл»? Мне кажется, тут просто неразборчиво. Должно быть «забыл».

— Хорошо. Уф. Гора с плеч.

Я засмеялась

— Тут дело в другом.

— В чем?

— «Нетфликс и чилл», — зачитала я вслух. — «Посмотрел и забыл».

Он просто уставился на меня, совершенно не понимая, о чем речь.

— Фрэнсис! «Нетфликс и чилл». Это значит секс!

— Не-е-ет. — Он залился смехом, а когда успокоился, выражение его лица было как у контуженого. — Не могу поверить, что она меня обманула! Соврала прямо в лицо.

Я спросила, что это была за ученица, и он назвал имя дочери одного русского промышленного магната.

— И что собираешься делать? — Мне стало интересно, организует ли он встречу с родителями или напишет отчет об инциденте.

Но он просто молча взял ватман у меня из рук, положил в нижний ящик своего стола и больше никогда об этом не вспоминал.

Глава двадцать

На следующий день после отмененной мировой театральной ассамблеи мы опаздывали.

В квартире, как и на запруженной улице, личное пространство казалось большой привилегией. Джио и Кэт, должно быть, задыхались. Один надевал свою серую с черным форму «Бульвара» в спальне размером с платяной шкаф, пока другая сплевывала пасту на волосы в раковине, оставшиеся после утреннего бритья Фрэнсиса. Мы не могли позволить себе школьные обеды (двадцать пять долларов за одного), но на узкой кухоньке Фрэнсиса невозможно было упаковывать еду одновременно. Тостер нельзя было включать, пока работал фен — сразу же вылетали пробки.