Корен Зайлцкас – Учитель драмы (страница 34)
Я покраснела, когда он коснулся большим пальцем моего запястья.
— «Разбивает сердце» — по-моему, слишком сильно сказано. Скорее вызывает трудности.
— Да уж, трудностей полно. Я думал, ты заплатишь за ужин.
Мы были пьяны от водки и духа путешествий. Я чуть не упала от смеха, и с меня окончательно сползла шаль.
— А я вот надеялась, что еда будет за
В конце концов Оз договорился с владельцем ресторана, расплатившись гашишем — той же самой темной липкой штукой, которую мы потом курили из трубки на берегу реки.
Я слушала и тупо кивала в наркотическом дурмане, а он говорил.
— Оз — это распространенное имя в Турции?
Он кивнул.
— Сокращенное от Озгур.
— Что самое лучшее в Варанаси?
— Погребальные костры. Мне нравится мысль, что у нас был миллион сущностей до этой и будет еще миллион после. И что такого особенного в этом конкретном теле? Какой смысл класть его в землю, как делают христиане?
— А худшее?
— На рассвете, во время речной прогулки по Гангу, на поверхность всплыл крохотный трупик. Индийцы не кремируют детей.
Дрожь пробрала меня до костей, и я почувствовала, как по щеке катится слеза.
Он улыбнулся, промокнув мое лицо бахромой от шали.
— Я хочу тебя поцеловать, — сказал он, но вспомнил, как в Индии относятся к публичным проявлениям чувств. — Сейчас начнется церемония Ганга Аарти[77]. Пройдем ее вместе?
Мы протиснулись через толпу, туда, где пять индуистских священников пели в океане цветов, размахивая масляными лампами в виде кобр. Все это время Оз стоял позади меня. Его голос мягко щекотал мне ухо, когда он шептал: «Это подношения божествам… Цветок для нерушимости… Вода и платок для текучести… Пламя, потому что свет уничтожает тьму незнания…»
Мы переплетали пальцы над светильником
После церемонии мы с Озом снова покурили гашиш, разделив свой кайф с двумя садху[78], которые звенели колокольчиками, приколотыми к их телу под набедренными повязками. И я подумала, обкурившись окончательно, как хорошо я их понимаю: их глаза будто застыли, они рассчитывают только на щедрость других, умоляя о еде и гашише, они, как и многие другие, были брошены, а потом стали блуждать, не надеясь на жизнь и не ища смерти.
— Пойдем туда, — неожиданно сказал Оз, отламывая небольшой кусочек гашиша для садху. Он взял меня за руку и повел через толпу, которая начала собираться рядом с Асси Гхатом[79].
— Что происходит? — спросила я.
По ступеням вниз к берегу несли пожилого мужчину.
— Он умирает, — сказал Оз. — Но он это принял. Он проводит небольшую церемонию в кругу семьи. Когда человек умирает в Варанаси, все его грехи исчезают. Даже те, что накопились за тысячи предыдущих жизней.
С верхних ступенек мы видели, как мужчина упал, и священник начал поглаживать его по спине, а Оз меня приобнял. Земля словно дрожала, и ноги подкашивались от второй дозы гашиша.
Мое полуопущенное лицо было мокрым от слез.
Голос Оза, стоявшего за моей спиной, прозвучал откуда-то очень-очень издалека.
— Тебе грустно за него?
Я покачала головой. Я была рада, что человек умирает безвинным — чистым.
— Просто думаю о своих прошлых жизнях, — сказала я.
Они переложили труп на носилки и удостоверились, что человек действительно мертв. Семья плакала. Наконец мужчина перенес тело к кострищу и уложил туда хворост. Голова и ноги старика все еще были видны.
Сын умершего ходил вокруг погребального огня и поджигал его со всех сторон горящей соломой. Как только дерево зашлось, над нами понеслись клубы дыма. Сын наполнил глиняный горшок водой из реки, плеснул ее в огонь, а потом разбил так резко, что я вздрогнула.
Мне показалось, что в моей груди задвигались тектонические плиты.
Оз сказал:
— Он разбил горшок в знак окончания отношений.
В этом было столько смысла. Даже для моего затуманенного сознания. Кто-то умер, и ты испытал это, задействовав все пять органов чувств. Ты почувствовал удар. Ты услышал гул огня. Ты уловил плотный, густой запах пепла. Ты увидел, как тот, кто так много значил для тебя, снова обращается в ничто прямо перед твоими глазами.
Лицо мертвеца утратило человеческие очертания — это был просто сереющий черный уголь. Но огонь продолжал гореть.
И в моем сознании возникла одна мысль: пылающий силуэт, дрожащий посреди бушующего огня, напомнил мне о матери — женщине, к которой я так никогда и не потрудилась вернуться, даже после ее смерти. Я внезапно осознала, что этим предала ее даже больше, чем когда покинула Ирландию. Хорошая дочь так бы не поступила. Она бы нашла некролог, собрала бы оставшиеся от нее вещи, пришла бы на могилу. Почему я этого не сделала?
Отучившись от эмоций так же, как от ирландского акцента, я впервые поняла, что, возможно, совсем не преданность отцу останавливала меня от поисков мамы. Может быть, я была зла на нее. Может быть, все эти годы какой-то упрямый маленький голосок у меня в голове вопрошал:
— Что такое? — спросил Оз, разволновавшись, когда я прижала ладони к лицу.
И все, что я смогла сказать, было:
— Кажется, ко мне пришло мое прозрение.
Марианна де Феличе
(Пять лет спустя)
Единственный, кого актер может играть, — это он сам. Он сам в тысяче и одном варианте, продиктованном тысячью и одной ролью.
Глава семнадцать
Жить в большом городе — это как растить детей, в том смысле, что дни длинны, а годы быстры. Пять недель становятся пятью месяцами, а те перерастают в пять лет.
Подслушанный в маникюрном салоне разговор помог мне напасть на субаренду в Ред-Хуке, где мы и жили в студии на цокольном этаже, пока я не решила перебраться на Манхэттен — неважно, какой ценой.
Переезд оказался гораздо более сложным делом, чем я ожидала. На фоне риелторов с Манхэттена Рэнди выглядел честным парнем. Я невероятно внимательно перечитала все рекламные объявления и готова была выбрать что угодно, лишь бы оно соответствовало бы нашему крошечному бюджету. Но каждый раз, когда я приходила на «просмотр», квартира почему-то оказывалась агентской конторой. Внутри я обнаруживала кучу людей с бейджиками, толпящихся, словно коровы в хлеву.
— Вы по поводу какой квартиры? — спрашивали они, вращая глазами.
— Двухкомнатная, во Флэтайроне.
— О, — отвечали они, а потом начинали неуклюже объяснять, что «двухкомнатная квартира на Манхэттене», которую они рекламировали, на самом деле студия в Квинсе с «прекрасной транспортной доступностью» и разрешением от хозяина ставить дополнительную стенку.
После двух недель нескончаемого вешанья лапши на уши я просто взвыла. Вся эта схема «заманить и подменить» явно была создана для того, чтобы я наняла агента за непомерную плату, а я не собиралась делать им такой подарок.
Тогда я решила связаться с самым скользким агентом по недвижимости, которого только встречала, — он предложил показать мне студию, за которую не взималась комиссия, а по приезде, через полчаса, сказал, что ее сняли, и предложил показать «другую» прямо вниз по улице, по которой дополнительная плата составляла уже полторы тысячи долларов.
Я отправила ему заявку по электронной почте — а вместе с ней кейлогер[80] и программку для просмотра происходящего на мониторе. После того как он открыл мое письмо, я видела все, что он делает на своем компьютере — его пароль, его сообщения, странное порно с ниндзя, которое он смотрел, когда босс не видел. Среди его писем я обнаружила одно от арендодателя, который предлагал ему плату за то, чтобы он привел потенциальных жильцов в студию на углу Семьдесят Второй и Второй. Я послала свою заявку арендодателю напрямую, и в тот же день мы въехали.
Я изменила свою бизнес-модель, когда дети пошли в школу и у меня освободилось больше времени для «работы». За следующие четыре года я создала несколько веб-сайтов несуществующих компаний, оказывающих SEO-услуги, где предлагалась «особая скидка» для малых бизнесов: покупая пакет услуг за 499 долларов в год, они якобы увеличивали посещаемость своих сайтов и вероятность оказаться в верхних строчках поисковиков. Я принимала электронный перевод и вела липовый сайт еще месяц, рассылая клиентам длинные информационные письма. Потом я закрывала сайт и банковский счет, делала перерыв в пару дней и начинала весь процесс заново. Это был не самый надежный способ зарабатывать себе на жизнь, но годы актерства научили меня жить в режиме «то пусто, то густо».
Работа — это, безусловно, удовольствие, доступное только взрослому человеку, и в какой-то момент я стала понимать, что мне этого не хватает. В Мидтауне я смотрела снизу вверх на высокие офисные здания и чувствовала жгучую зависть к мужчинам и женщинам, которые с помощью работы переосмысляли жизнь и собственную личность, а не только получали холодные, надежные наличные. Но даже с новым номером социального страхования и фальшивой грин-картой я не осмеливалась претендовать на честный заработок. Вместо этого я использовала материнство как клапан для выпуска пара — изящный и удобный способ избавляться от излишков трудоспособности.