Корен Зайлцкас – Учитель драмы (страница 33)

Говоря о романтике, я надеюсь, что у вас с Альбиной все хорошо. Мне не терпится узнать побольше о вашей поездке, но я пойму, если вы слишком заняты, чтобы ответить. Представляю, как вы кормите друг друга стейком, смотря в глаза. Или, может быть, попиваете аперитив посреди тех самых гор с картин Сезана, которые ей так нравятся.

В Лаосе замечательно. Очень милые люди. Острая, но просто потрясающая еда. Единственная проблема — это транспорт. Местность тут гористая, поэтому я немного ограничена в передвижениях.

Так что если бы вы смогли выслать деньги согласно нашим договоренностям, то у меня появилась бы возможность сесть на автобус до Луангпхабанга вместо того, чтобы возлагать надежды на свой тайско-лаосский словарь для путешествий автостопом. Машины проезжают по главной дороге (грязь с кусками асфальта) каждые шесть минут, и мне совсем не хотелось бы ехать по ней в кузове грузовика.

Абсолютно искренне ваша,

Верная и преданная дочь

Но ответа не последовало. Ни в «Компута Кафе» на Каосан Роуд в Бангкоке, ни в «Кабинке электронной почты» в подвале в районе Пахаргандж в Дели, куда я простояла часовую очередь. И, оказавшись в Варанаси, в Индии, я обнаружила, что больше зачислений не было. На моем счете осталось всего две тысячи рупий, то есть примерно тридцать фунтов.

Как будто это было вчера: я стояла в Банке Бароды[74] перед банкоматом, украшенным жизнерадостными пластиковыми гирляндами, беспомощно пялясь на жалкие цифры на заляпанном экране.

— Американка? — раздался голос у меня за спиной.

— Британка, — сказала я, наклонившись, чтобы достать удручающе маленькую стопку банкнот.

— Хорошо, — сказал он и улыбнулся, слегка приподняв бровь.

— Разве? — спросила я, выпрямляясь. Я сунула наличные в свою поясную сумку, натянула сверху футболку и повернулась, чтобы взглянуть на него.

Несмотря на его внешность, я совсем не была готова к очередной порции мужского внимания. На самом деле я и так большую часть времени в Индии слышала перешептывания у себя за спиной.

— Да, — сказал он, улыбаясь шире. — Это значит, что я смогу рассказать тебе шутку про американского туриста в Индии.

Он был одним из тех счастливчиков, которые могут смешаться с местными в этой части света. Его темные, бархатистые волосы служили паспортом гражданина мира. Так же, как и его глаза, отражавшие свет как черный лед.

— Американский турист в Индии спрашивает: «А я могу увидеть слона на улице?» Угадай, что отвечает консьерж. Реальная история.

Я невольно улыбнулась.

— Не знаю. Что отвечает консьерж?

— «Это зависит от того, сколько вы выпьете, сэр».

Я рассмеялась, находясь в каком-то угаре от отчаяния, и он начал рассказывать еще один анекдот.

— Американский турист спрашивает: «Вы не могли бы рассказать мне что-нибудь про гиппопотамьи бега?» И консьерж отвечает: «Африка — это большой континент треугольной формы на юге от Европы. Индия — это большой треугольник между Тихим и Индийским океанами, и здесь нет… А, забудьте. Конечно, гиппопотамьи бега проходят каждый четверг вечером на Ганге. Приходите голым».

Я снова рассмеялась.

— Смешно, — и у меня как-то странно скрутило живот; подобного не происходило со времен того немецкого парня.

— Ты имеешь в виду, «смешно, Оз».

За его спиной простирался лабиринт улочек старого города. Оттуда слышалось битье барабанов, пение, визг обезьян, громыхание металлических тарелочек паломников и голоса людей, локтями пробивавших себе путь к храму Вишванатх, куда они несли воду из священной реки Ганг. Подбирались сумерки, всегда пугавшие меня в моем одиноком путешествии. Каждый день закат опускался как приговор. Он приближал мой неизбежный конец.

Он, Оз, все еще смотрел на меня. Уголки его губ медленно опускались. Его глаза слезились из-за дымящего ладана и запахов человеческой мочи и коровьего навоза.

Он потянулся и поднял мою безжизненно висящую руку.

— А в этой части разговора ты должна сказать мне свое имя…

Я позволила Озу отвести себя в ресторан на крыше, прилегающий к гостевому домику, который он мне посоветовал.

В любых других обстоятельствах я бы вряд ли доверилась незнакомцу только из-за его накачанного пресса, мечтательных глаз и заверений, что он знает, где подают лучший палак панир[75] в городе. Но мало того, что у меня не было ни гроша в кармане, так я еще и совсем не ориентировалась в Варанаси, потому что приехала недавно.

В нескольких метрах от нашего стола мужчина играл на ситаре, наполняя все вокруг сладкой гудящей вибрацией.

Грязные воды реки под нами потихоньку успокаивались. Здесь, в тусклом свете, ее святость проявлялась как-то особенно, что даже я могла понять. На базарах зажигали огни, женщины раскладывали свои товары в приглушенном мерцании. За маленькими окнами семьи присаживались на пол, чтобы поужинать, разогревая чай на углях.

— Ты уже разобралась? — спросил Оз.

Я поправила шаль, которую накинула из скромности.

— Ты имеешь в виду, почему я сижу здесь с тобой?

Он рассмеялся, оценив мою прямолинейность.

— Я имею в виду, к тебе уже пришло прозрение?

В моем взгляде читалось «ты совсем свихнулся?» — обычно я берегла его для парней, пытавшихся соблазнить меня «веселыми коктейлями» из «волшебных» грибов.

— Даршан, — сказал он. — Это божественное озарение, которые происходит у многих людей в Варанаси.

— Хм-м-м, — произнесла я. В других обстоятельствах я бы отшутилась и увела разговор подальше от таких откровений. Но под кроваво-красным небом с золотыми отблесками, пропитанная сандаловыми благовониями, я хотела пойти на риск — быть искренней, а не саркастичной.

— Что это значит «хм-м-м»?

— Это просто значит, что все это имеет смысл здесь. — Я опустила глаза на темную толпу, которая мылась и молилась в водах реки. — Дома всякого рода прозрения кажутся мракобесием.

— Мракобесием. А, — он вытер свой рот. — Понял. Твои родители богатые придурки, и ты приехала в Варанаси, чтобы сбежать от них. Молодец.

— Ха, — рассмеялась я, радуясь, что смогла скрыть свое жалкое положение.

— Что?

— Ничего. Просто мой папа говорит, что обвинения — это признания.

— Ты думаешь, я бегу от чего-то?

Я взялась за подбородок, как будто готовясь к дискуссии. С улыбкой, конечно же.

По его виду можно было предположить, что от него залетела какая-то богатенькая девочка, и ее отец-политик вышвырнул его из города.

Так что меня несколько обескуражил его рассказ о чудовищных ужасах насилия в семье. Это было что-то между «Джейн Эйр» и «Матильдой»[76]. Его мать погибла в аварии («У нее был удар головой, вызвавший повреждение черепа и мозга. Поверь, ты не хочешь знать, что это значит»). Совершенно не умея обращаться с детьми, его отец отправил его к тете, которая жила в регионе Восточная Анатолия в Турции и запирала его в собачьей будке, потому что он «вел себя как собака и должен был жить с собаками».

— Я каждую секунду своей жизни думал только о побеге и ушел из дома сразу же, как мне исполнилось шестнадцать.

— Ты все еще не разговариваешь с ними? Со своей семьей?

— С чего бы? В этой жизни мы обязаны только самим себе. Что? Ты осуждаешь.

— Нет. Наоборот. Я никогда даже не думала разорвать отношения со своим отцом. Ты как будто дал мне сейчас разрешение.

— Ты собираешься наподдать старому ублюдку?

— Нет…

— Почему нет?

— С ним весело, когда он не ведет себя по-ублюдски.

Он состроил гримасу.

— И ты всегда будешь рядом со своей семьей.

— О нет, я и раньше уходила от семьи.

Эти слова вырвались бессознательно. Когда Оз стал расспрашивать, я продолжила и рассказала ему, как именно мы с папой покинули Ирландию. Я была так далеко от дома, что риски казались незначительными. Кроме того, что-то во мне хотело показать Озу, что я так же устала от жизни, как и он. Я путешествовала не так уж много в географическом смысле, поэтому надо было доказать, что мне все равно пришлось повидать немало несчастья.

Оз покачал головой.

— Кажется, он просто так коптит небо. Я к тому, что… Ты живешь в Лондоне? А он клянчит мелочь у разведенок? Нет числа схемам, которые он мог бы проворачивать: махинации с доставкой, мошенничества с инвестициями. То есть если уж хочешь мошенничать — делай это нормально. Преступная деятельность не отменяет профессиональную этику.

— Ну, сейчас с ним весьма обеспеченная пожилая женщина. Шотландская аристократка. Что, впрочем, не помогает ему вернуть деньги, которые он мне должен.

— Это разбивает мне сердце, — сказал он, а его рука по-паучьи продвигалась к моей по розовой скатерти.