Корен Зайлцкас – Учитель драмы (страница 32)

— За что?

— Военные преступления, думаю. И, может, мошенничество?

В тот момент я поняла, что Манхэттен сам стал одной большой «Плазой»: культовое место с таким уровнем роскоши, какой могут себе позволить только иностранцы. Огромные количества иностранной валюты свободно текли сквозь этот город, и никто не знал и не задавался вопросом, откуда они взялись. Меня должны были испугать слова «арестованы» и «мошенничество», но я почувствовала только уверенность.

Марианна и Грейси/Трейси тоже в каком-то смысле были газовыми корпорациями. Они оставляли после себя прерывающийся, сложный бумажный след, все это время защищая мою настоящую личность от судебных тяжб. Теперь, когда Грейси Мюллер мертва, у разнообразных следопытов вечность уйдет, чтобы проследить ее путь до моего имени, данного при рождении. Им придется просматривать деловые бумаги и судебные документы в трех странах, что даст мне достаточно времени и тревожных звоночков для побега.

Фитц смотрел на яркие огни здания 15 по Централ Парк Уэст.

Китти, одетая в ярко-зеленую кофту, уютно устроилась у меня под боком.

Зачем уезжать? Вот о чем я подумала. Если Нью-Йорку и не хватало расстояния от Вудстока, то оно полностью компенсировалось анонимностью. На Манхэттене Кит будет лишь очередным ребенком в коляске, которую нужно обойти. А я буду еще одной женщиной средних лет, невидимой ни для кого, кроме мужчин из низшего класса, свистящих вслед с криками: «Эй, Мама!» или: «Хотелось бы мне попробовать эту сладкую белую киску».

На следующее утро, когда мы прямо в кровати ели французские тосты с яблочным конфитюром, я напрямую спросила детей, знают ли они, зачем мы поехали в Нью-Йорк.

— Мы приехали на отдых, — сказал Фитц.

— Да, но это не все. Еще мы здесь потому, что мы с Рэнди решили больше не быть женатыми. Это не ваша вина. Мы будем любить вас больше прежнего, живя в разных домах. Если вам грустно или вы злитесь — это нормально. Я просто хочу, чтобы вы знали, что вас никто не винит.

Фитц посмотрел на меня. Это был глубокий, проникающий в самую душу взгляд. Но потом он продолжил ковыряться вилкой в кленовом сиропе у себя на тарелке.

— Всегда будет кто-то, кто будет любить вас и заботиться о вас, если вы заболеете. Но сейчас — и теперь довольно надолго, на самом деле — это буду я. И вашей мамой, и вашим папой, пока Рэнди решает разные взрослые проблемы. Не беспокойтесь о нем. С ним все хорошо. Ему есть с кем пообщаться, если будет скучно. Нужно просто немного времени, чтобы он понял, как заботиться о самом себе, чтобы стать даже лучшим папой.

— Значит, мы останемся здесь? — спросил Фитц.

— В городе? Да.

Китти начала прыгать на кровати, и поднос с завтраком опасно заколыхался.

— Я рада, что тебе нравится. Но пока сядь. Произойдут еще кое-какие изменения.

— Это какие, например? — бесстрастно спросил Фитц.

— Например, ваши имена.

Сама эта идея была настолько дикой, что темные глаза моего сына расширились и он комично раскрыл рот.

— Нет.

— Да.

— Мне нужно будет выбрать?

Я хлебнула холодного чая из чашки.

— Хотелось бы. Но это не так работает. — Я повернулась к Китти. — С этого момента твое имя Кэт.

Она засияла так, будто я дала ей разрешение отрастить усы.

— Ты же любишь кошек[67], правда?

— Да! — сказала она, снова вскакивая на ноги.

— Прекрасно. Значит, с этого момента тебя зовут Кэт. Понимаешь?

— Да! — сказала она, скача на кровати. — Я буду кошкой, которую зовут Китти!

Фитц конвульсивно захохотал.

— Или — ты можешь быть котенком, которого зовут Кэт. Фитц, милый, а тебя теперь будут звать Джио Де Феличе.

— Нет, — сказал он с такой твердостью, которой я раньше в его голосе не слышала.

— Да. Ты Джио. Ты должен им быть.

— Ни за что.

— Ну, может, ты будешь Джио большую часть времени, как Супермен бывает Кларком Кентом…

— Фитц, — односложно отрезал он.

Я ожидала, что сначала какое-то сопротивление будет. Но я в свое время настолько спокойно отреагировала, когда папа переименовывал меня, что я и не думала получить от Фитца и Китти отказ.

— Что, если я скажу тебе, что тебе надо быть Джио, чтобы пойти в школу?

Фитцу нравился детский сад, но, очевидно, для него школа пока не была той эмоциональной потребностью, какой она была для меня.

— Я Фитц! — Его темные глаза сверкнули, придавая его гневу оттенок удовольствия. Как будто он только сейчас понял, что имя — это его суверенная территория.

Я поставила чашку и обняла его.

— С этим не поспоришь. Но на самом деле у тебя четыре имени. Они так делают в Индии, где я встретила вашего папу.

— Оза? — спросил он, напряженно держа руки прижатыми к телу и немного извиваясь в моих объятиях.

— Да. Твоего папу, Оза. Нам понравилась индийская церемония именования — намакарана — мы провели такую и для тебя, через одиннадцать дней после твоего рождения. Мы накрыли левое ушко листом бетеля и прошептали имя, Фитцпатрик, трижды в твое правое ушко.

— Правда? А что такое лист отеля?

— Лист перца. — На самом деле мы использовали дубовый лист. Культурная апроприация — все всегда все делают неправильно. — Мы дали тебе целых четыре имени: твое первое имя, второе, фамилию, плюс имя созвездия, которое мы храним в секрете.

— Правда? — Он улыбался. Все любят секреты.

— Ага. И ты знаешь, какое было секретное имя? — Я сделала эффектную паузу. — Джио.

— Ладно, — сказал он.

— Правда? Ты будешь Джио?

Я не поверила такой перемене. Слишком она была внезапная.

— Да. Ладно. Если это мое имя соцветия.

— Имя созвездия, — поправила я.

Я посмотрела в окно, на город, полный теней и рассеянного серого света. До того, как стать Манхэттеном, это был Нью-Амстердам. До этого — Нувель Ангулем. Перед этим — Маннахатта. Нью-Йорк всегда был синонимом ребрендинга.

Глава шестнадцать

Пока папа и Альбина Пенн-Кокс разъезжали по виноградникам и биеннале современного искусства, попивая французское игристое и рассуждая о портретистах эпохи барокко, я отправилась в свое путешествие по Юго-Восточной Азии с тысячью фунтов, которые папе не удалось отыскать в моей «Элоизе».

Путешествуя в одиночестве, я испробовала на себе все, что бедовые юнцы считают «трансцендентным опытом»: забегаловки и хостелы, мопеды, тук-туки[68] и сонгтхэу[69], омлеты с галлюциногенными грибами и десять видов диареи. Я ела красные бананы, утиные яйца с зародышами и острые супы с потрохами. Пила шоты по бату[70], имодиум и свежевыжатый сок из сахарного тростника. Мыла слонов и гонялась за обезьянами, укравшими мои очки. Я подружилась с другими такими же будущими студентами, которые взяли год отдыха: они носили дреды, индийские шаровары, без конца фотографировали и использовали слово «кайф» в качестве описания. В Луангпхабанге[71] монахи застали меня купающейся в водопаде и подняли на смех. Как-то в храме Ват Фант Тао я увидела объявление на английском языке: «ОПАСАЙТЕСЬ МОШЕННИКА В ЭТОМ ХРАМЕ. ЭТО ТАЙСКИЙ ДЖЕНТЛЬМЕН, ХОРОШО ОДЕТЫЙ» — и в этот момент неожиданно почувствовала, что скучаю по отцу.

Большую часть времени я находилась в поиске банкоматов, потому что постоянно балансировала на грани абсолютной бедности. Отец обещал вернуть взятые у меня деньги, делая регулярные зачисления на банковский счет, который специально открыл для этих целей. В Камбодже я снимала со счета риели[72] на рынке Пномпень, среди запахов дуриана и жареных тарантулов. В Бангкоке я прибилась к группе ребят с рюкзаками, ходила с ними по липким полам баров «Нана Плаза» и снимала баты, пока они наблюдали, как тайская женщина стреляет мячиками для пинг-понга из вагины. На Пхангане[73] работающий банкомат порадовал меня больше, чем ежемесячная вечеринка для укурков и прочих идиотов на пляже Хаад Рин.

Каждый раз нервничала, когда собиралась снять деньги. Я не знала, каким образом мой отец добывает наличные — просто берет их у Альбины или как-то крадет. И поскольку у меня никогда не было уверенности насчет состояния своего счета — по пути в Лаос через Чианг Май и Чианг Рай запасы только сокращались — было невозможно планировать бюджет. Я постоянно сомневалась, хватит ли мне в следующий раз даже на самое необходимое — спрей от комаров, двойную визу, дополнительную прививку от гепатита в местном Красном Кресте.

Я почувствовала себя вымогательницей, когда во Вьентьяне отыскала, должно быть, единственное интернет-кафе во всем Лаосе, и написала папе на почту, которую сама же ему и заводила:

Дорогой папа!

Расплатишься чеком или наличными?

Шучу. Я пишу, чтобы поблагодарить вас с Альбиной за последнее финансовое вливание, без которого я, наверное, до сих пор была бы в Бангкоке и искала бы должность девочки на барной стойке.

Как ты и просил, я записываю все свои расходы, даже самые мелкие. К этому моменту я израсходовала четыреста восемьдесят шесть (четыреста восемьдесят семь, если считать это интернет-кафе) фунтов. Больше всего денег у меня ушло на нелегальные наркотики и вход на ночные вечеринки, на которых иностранцы блюют и срут на пляже. Снова шучу. Я трачу примерно девять фунтов в день на еду, пять на жилье, три на транспорт и по меньшей мере десять тысяч на имодиум.

К слову об этом, я встретила милого немецкого парня, когда путешествовала на мопеде по горам Фо. А потом я поела сырых овощей. При расставании он сказал: «Все могло бы быть очень романтично, если бы ты контролировала свой кишечник».