Кордвейнер Смит – Инструментарий человечества (страница 106)

Оба робота посмотрели на манекена-мэээ, которого Сто Один держал перед собой, взяв под мышки большим и указательным пальцем.

– Смотрите, что он покажет, – сказал лорд роботам чистым, звучным голосом, после чего крикнул манекену: – Протезы!

Крошечное тело из розового стало пестрым. Обе ноги потемнели до пурпурно-синего. Синий цвет ног, левого предплечья, одного глаза, одного уха и свода черепа выдавал месторасположение протезов.

– Испытываемая боль! – крикнул Сто Один манекену. Куколка вновь стала светло-розовой. Все детали были на месте, вплоть до гениталий, ногтей на ногах и ресниц. Ни в одной части тела не было ни следа черного цвета боли.

– Потенциальная боль! – крикнул Сто Один. Кукла замерцала. Большая ее часть стала цвета темного грецкого ореха, на фоне которого выделялись насыщенные коричневые области.

– Потенциальный отказ – когда-нибудь! – крикнул Сто Один. К крошечному тельцу вернулся естественный розовый цвет. Маленькие молнии виднелись лишь в основании мозга, но больше нигде.

– Я в порядке, – сообщил Сто Один. – Я могу продолжать работу, как делал последние несколько сотен лет. Оставьте меня в режиме активной жизнедеятельности. Я продержусь несколько часов, а если нет, значит, и терять нечего. – Он убрал манекена обратно в чемоданчик, повесил чемоданчик на дверную ручку паланкина и приказал легионерам: – Вперед!

Легионеры уставились на него невидящим взглядом.

Проследив за ними, Сто Один понял, что они смотрят на его манекена-мэээ. Тот почернел.

– Вы умерли? – спросил Ливий таким хриплым голосом, каким только может говорить робот.

– Вовсе нет! – воскликнул Сто Один. – Я был мертв доли секунды, но сейчас я вновь на время живу. Манекен-мэээ всего лишь отразил суммарную боль моего живого тела. Огонь жизни по-прежнему пылает во мне. Смотрите, сейчас я закрою его… – Куколка вспыхнула бледно-оранжевыми вихрями, когда лорд Сто Один закрывал крышку.

Роботы отвернулись, словно увидели некое злодеяние или взрыв.

– Вниз, парни, вниз! – крикнул лорд, путая их имена, а они вновь взялись за шесты паланкина и понесли его в глубины под жизненно важными органами Земли.

Пока они трусили по бесконечным пандусам, ему снились коричневые сны. Приоткрыв глаза, он увидел проносящиеся мимо желтые стены. Посмотрел на свою старую, сухую руку, и ему показалось, что в этой атмосфере он больше похож на рептилию, чем на человека.

– Я попал в клетку сушеного, тусклого черепашьего панциря старости, – пробормотал он, но его голос был слишком слабым, и роботы не услышали. Они бежали вниз по длинному, бессмысленному бетонному пандусу, покрытому пленкой растекшейся древней нефти, и прикладывали все усилия, чтобы не споткнуться и не уронить своего драгоценного хозяина.

В глубокой, скрытой точке пандус разделялся: левое ответвление вело на широкую ступенчатую арену, которая могла вместить тысячи зрителей некоего события, что никогда не произойдет, а правый сужался, шел наверх и сворачивал, вместе с желтыми огнями.

– Стойте! – крикнул Сто Один. – Вы ее видите? Вы слышите?

– Слышим что? – спросил Флавий.

– Бой и ритм конгогелия, исходящие из Зоны? Вихри и вопли невероятной музыки, доносящиеся до нас сквозь мили сплошного камня? Девушка, которую я вижу, ждущая у двери, что ни в коем случае не следовало открывать? Звуки музыки, рожденной звездами и не предназначенной для человеческого уха? Вы слышите? – крикнул он. – Этот ритм. Противозаконный металл конгогелий, так глубоко под землей? Да-да. Да-да. Да. Музыка, которую никто прежде не понимал?

– Я слышу только пульсацию воздуха в коридоре и ваше сердцебиение, мой лорд, – ответил Флавий. – И что-то еще, похожее на механический шум, очень далекий.

– Это оно! – воскликнул Сто Один. – То, что ты назвал «похожим на механический шум», напоминает ли он такт из пяти отчетливых нот?

– Нет. Нет, сэр. Не пяти.

– А ты, Ливий? Будучи человеком, ты обладал выдающимися телепатическими способностями. Сохранилось ли что-то в том роботе, которым ты теперь являешься?

– Нет, мой лорд, не сохранилось. У меня острые чувства, а еще я подключен к подповерхностному радио Инструментария. Ничего особенного.

– Никакого такта из пяти нот? Каждая нота отдельно, немного недотягивает до долгой, исполнена смысла и образов благодаря страшной музыке конгогелия, заточенной вместе с нами в этой слишком твердой скале? Вы ничего не слышите?

Два робота в обличье римских легионеров покачали головами.

– Но я слышу ее, слышу сквозь камень. У нее груди, как зрелые груши, и темно-карие глаза, подобные косточкам только что разрезанных персиков. И я слышу, что они поют, их странные, глупые слова пентапола, которым придала величия кошмарная музыка конгогелия. Прислушайтесь к ним. Когда я повторяю их, они звучат просто глупо, потому что лишены внушающей трепет музыки. Ее зовут Сантуна, и она смотрит на него. В этом нет ничего удивительного. Он намного выше большинства мужчин – и все же превращает эту нелепую песню в нечто пугающее и странное.

Джим-жердь. Ждет твердь. Смерть.

– А его зовут Йебайии, но теперь он Солнечный Мальчик. У него вытянутое лицо и толстые губы первого человека, заговорившего об одном боге, одном-единственном, – Эхнатона.

– Фараона Эхнатона, – сказал Флавий. – Когда я был человеком, это имя знали в моем отделе. Это была тайна. Один из самых первых и величайших из более-чем-древних королей. Вы видите его, мой лорд?

– Сквозь этот камень я вижу его. Сквозь этот камень я слышу бред, порожденный конгогелием. Я иду к нему.

Лорд Сто Один сошел с паланкина и слабо, едва слышно заколотил по сплошной каменной стене коридора. Горели желтые лампы. Легионеры беспомощно ждали. Этого врага их острые мечи пронзить не могли. Их когда-то человеческие личности, записанные в миниатюрном мозге, были не в состоянии разобраться в слишком человеческой ситуации: старый-старый мужчина видел безумные сны в далеком туннеле.

Тяжело дыша, Сто Один прислонился к стене и со свистящим хрипом произнес:

– Эти шепоты нельзя не услышать. Неужели вы не слышите пятинотный такт конгогогелия, вновь творящего свою сумасшедшую музыку? Вслушайтесь в слова. Это очередной пентапол. Глупые, бесплотные слова, которым музыка дала плоть, и кровь, и внутренности. Вот, слушайте.

Шаг. Крен. Бой. Плен. Тлен.

– Их вы тоже не слышали?

– Могу ли я воспользоваться радио и посоветоваться с земной поверхностью? – спросил один из роботов.

– Посоветоваться! Посоветоваться! К чему нам советы? Это Зона, еще час бега – и вы окажетесь в сердце Округа.

Он взобрался в паланкин и скомандовал:

– Бегите, парни, бегите! Еще не больше трех-четырех километров по этому каменному садку. Я вас проведу. Если я перестану давать указания, можете поднять мое тело обратно на поверхность, чтобы мне устроили роскошные похороны и запустили меня в ракете-гробу на орбиту без возврата. Вам не о чем тревожиться. Ведь вы машины, и ничего больше, верно? Верно? – Под конец его голос сорвался на визг.

– Ничего больше, – сказал Флавий.

– Ничего больше, – сказал Ливий. – И все же…

– И все же что? – пожелал знать лорд Сто Один.

– И все же, – ответил Ливий, – Я знаю, что я машина, и знаю, что испытывал чувства, лишь когда был живым человеком. Иногда я гадаю, не зайдете ли вы, люди, слишком далеко. Слишком далеко с нами, роботами. И, быть может, с недолюдьми. Когда-то все было просто: каждое умевшее говорить существо считалось человеком, а каждое не умевшее – нет. Быть может, ваш конец близок.

– Если бы ты сказал это на поверхности, – мрачно произнес лорд Сто Один, – твою голову могли бы выжечь встроенным магниевым факелом. Ты ведь понимаешь, что за вами следят на предмет противозаконных мыслей.

– Конечно, понимаю, – ответил Ливий, – и понимаю, что умер как человек, раз теперь существую в виде робота. Очевидно, смерть не повредила мне тогда, а значит, вероятно, не повредит и в следующий раз. Однако в действительности все это не имеет значения, когда проникаешь в такие глубины Земли. В таких глубинах все меняется. Я не подозревал, что нутро мира окажется столь большим и тошнотворным.

– Дело не в том, как глубоко мы находимся, – раздраженно возразил лорд, – а в том, где мы находимся. Это Зона, где все законы отменены, а далеко внизу лежит Округ, где никогда не было законов. Теперь поторопитесь. Я хочу взглянуть на этого странного музыканта с лицом Эхнатона и хочу поговорить с поклоняющейся ему девушкой, Сантуной. Бегите осторожно. Немного выше и левее. Если я усну, не тревожьтесь. И не останавливайтесь. Я проснусь, когда мы приблизимся к музыке конгогелия. Если я слышу ее сейчас, на таком расстоянии, представьте, на что она будет похожа, когда вы окажетесь рядом!

Он откинулся на спинку паланкина. Роботы взялись за шесты и побежали туда, куда им велели.

Они бежали более часа, иногда притормаживая, чтобы преодолеть текущие трубы или разрушенные пешеходные мостики; когда свет стал слишком ярким, им пришлось достать из сумок солнцезащитные очки, которые смотрелись крайне странно под римскими шлемами двух полностью снаряженных легионеров. (Разумеется, еще более странным являлось то, что глаза у них были вовсе не глазами; они напоминали белые мраморные шарики, плавающие в маленьких чашах с блестящими чернилами и глядящие на мир зловеще-туманным взглядом.) Роботы посмотрели на своего хозяина; тот не пошевелился, и они скрутили край его одеяния в плотную повязку, чтобы защитить ему глаза от яркого света.