Константино д'Орацио – Таинственный Рафаэль (страница 7)

Прежде всего он построил намного более широкое пространство, чем у Перуджино, благодаря укороченным плитам, выстилающим площадь. Он немного поднял точку обзора и, напротив, опустил точку схода – прямо за круглым храмом. Вся сцена вызывает у зрителя легкое чувство головокружения.

Храм в «Обручении Девы Марии» кажется отголоском того маленького внутреннего храма при церкви Сан-Пьетро-ин-Монторио на холме Яникул, который Донато Браманте выстроил незадолго до создания картины. Документов, которые подтвердили бы эту связь, не сохранилось, однако вполне вероятно, что в 1503 году Рафаэль посетил Рим. Кроме руин, возвышающихся на месте Римского Форума, он, несомненно, увидел сооружения, которые его земляк возводил в Вечном городе. Сходство касается не только круглой формы фундамента, но и – главным образом – своеобразных пропорций, столь отличающихся от тех, что Перуджино придал восьмигранному зданию на своей картине. Архитектурные формы в исполнении Ваннуччи столь резки и вертикальны, что не помещаются в рамках картины. Санти, напротив, размещает все здание внутри пределов изображения, вписывая всю сцену в формат алтарной доски, имитирующей античную арку.

Но новизна произведения Рафаэля не ограничивается новаторским представлением о пространстве – хотя пространство и остается наиболее интересной экспериментальной площадкой для художников эпохи. В этом шедевре его стратегия состоит в придании персонажам гораздо более естественных поз. Как и в других случаях, здесь, несомненно, имело место позирование с натуры – что дало гораздо более свободные позы, чем у Перуджино. Хотя общие очертания фигур и их одежды напоминают образец, но расположение их в пространстве гораздо более гармонично и трехмерно. Санти не просто имитировал манеру маэстро, но сделал это весьма ловко: тот же изобразительный язык дал здесь совершенно новую структуру. Священник слегка наклоняет голову и отклоняется от центральной оси, принимая более естественную позу, чем персонаж, которым вдохновлена его фигура. От него исходит круговое движение, которое определяет расположение всех участников таинства. Иосиф возглавляет группу претендентов, которые расставлены по правой части сцены. Мы видим лишь их разочарованные лица и лишенные жизни посохи – только посох плотника из Назарета расцвел небольшим цветком. Согласно легенде, когда Марии пришла пора вступать в брак, некоторые юноши получили по сухой ветви. Мария должна была стать женой того, кто принесет ей зацветшую ветвь – знак божественного покровительства брачного союза. Иосиф не без гордости держит свою ветвь.

Те, кто на картине Перуджино был лишь статистами при торжественной сцене, построенной согласно строгому литургическому коду, у Рафаэля стали активными участниками куда более светского действа, где даже безымянные персонажи демонстрируют живые эмоции. Девушки мечтательно наблюдают за вручением обручального кольца, надеясь, что и у них скоро будет своя семья. Один из молодых людей, выделенный на первом плане из общей группы, пробует сломать палку, перегибая ее через колено. Он расположен на боковой оси, которая выносит его за пределы картины. У Перуджино есть похожий персонаж, но он статичен, неуклюж, лишен всякой экспрессии, – а здесь юноша весьма реалистично выражает свою досаду, ломая никчемную ветку, которая не помогла ему достичь желанной цели – руки Марии.

Этой изобретательной выходкой Рафаэль подрывал основы строго традиционного изобразительного языка старшего коллеги. Он расшатывал ту гармонию, которую обеспечивал Пьетро своим клиентам в течение 30 лет – но теперь они, возможно, искали чего-то нового. Работа молодого Санти стала приговором карьере Ваннуччи. Всего через несколько лет тот обратится к своим заказчикам с горестными словами: «Я сотворил картины, которые вы хвалили и которые безгранично вам нравились, – если теперь они вам больше не нравятся и вы больше их не хвалите, что я могу сделать?» Это просто вопрос времени. Его блистательные картины померкли на фоне изобретений Рафаэля, который написал свое имя прямо на архитраве храма, изображенного в центре картины. Перчатка была брошена противнику.

В первые годы XVI века каждое новое произведение становилось для Рафаэля возможностью посостязаться с приемами и с признанными шедеврами старших коллег. Художник понимал, что стратегия Леонардо, искавшего новые пути и предлагая глубоко новаторский стиль, не принесла бы ему немедленного успеха. Не случайно да Винчи ждал признания целых двадцать лет. Рафаэль был нетерпелив и понимал, что публику надо не обезоруживать, а подвести за руку к новой эстетике – эстетике грации и эмоциональной гармонии, которые на картинах прежних мастеров кристаллизовались в условные позы и движения. Молодой гений старался постепенно оживлять фигуры Перуджино и Пинтуриккьо, которые в его руках переживали медленную трансформацию.

В Перудже ему представилась целая серия возможностей продемонстрировать свой талант. Несмотря на идущую уже несколько лет гражданскую войну, для Санти этот город стал удобной площадкой, где можно было продолжать и развивать отцовское дело.

Между членами местных семей Одди и Бальони столкновения происходили ежедневно – на площадях, в капеллах церквей. Возможно, именно для того, чтобы замолить грехи родных, женщины обоих родов заказывали художникам великолепные алтарные картины для украшения семейных капелл. Так родился в 1503–1504 годах один из шедевров Рафаэля – «Коронование Девы Марии», оно же «Алтарь Одди» (см. иллюстрацию 2 на вкладке) для капеллы Одди в церкви Сан-Франческо-аль-Прато, в стенах которой размещались захоронения самых важных деятелей Перуджи. Для Санти речь снова шла о решительном испытании собственных возможностей: картина высотой почти три метра для самой знаковой церкви в городе, рядом с потрясающим «Воскресением» Перуджино, написанным несколькими годами ранее (и выставленным сегодня в Ватиканской пинакотеке).

Но Рафаэль был не из пугливых. Он начал активно работать над эскизами, как обычно, используя своих юных подмастерьев в качестве моделей и собираясь соединить в одной картине стили двух своих любимых художников – Перуджино и Пинтуриккьо.

В этот период Ваннуччи работал над «Коронованием Девы Марии» для небольшой церквушки в Монтерипидо – пригороде Перуджи, а Пинтуриккьо уже давно закончил «Вознесение Девы Марии» для капеллы Бассо-делла-Ровере в церкви Санта-Мария-дель-Пополо в Риме. Рафаэль, скорее всего, видел эту фреску во время своей поездки в Вечный город и, вероятно, имел доступ к эскизам Перуджино. Иначе трудно объяснить композицию его «Коронования Девы Марии» с многочисленными отсылками к произведениям обоих мастеров.

Как и в случае с «Коронованием св. Николы из Толентино», где в нижней части картины святой поражает сатану, а в верхней происходит его коронование, здесь Рафаэль также решил рассказать одновременно два разных эпизода. Настил из облаков разделяет две сцены, каждая из которых полна интересных деталей.

Стоящие на земле апостолы потрясенно застыли, обнаружив пустой саркофаг, где вместо тела Марии расцвели символизирующие ее цветы – лилии и розы. Единственная оставшаяся от нее реликвия – пояс, которым она перевязывала платье. Фома держит его в руках, все еще не в силах поверить в чудо. Санти долго работал над положением рук апостола – об этом свидетельствует множество дошедших до нас подготовительных рисунков. Его задачей было передать как можно более естественный жест, и ему это удалось. Пояс мягко струится в руках Фомы – и становится той осью, вокруг которой расположилась вся группа апостолов. Изображение пустого мраморного саркофага позаимствовано с фрески Пинтуриккьо, но Рафаэль немного сдвинул его, чтобы разрушить симметрию сцены. Как и в случае с конем на сиенской фреске, Санти более глубоко проник в пространство изображения. Наш взгляд концентрируется на углу саркофага, выступающем на передний план и отделяющем светлую сторону от затененной.

У Рафаэля, напротив, именно второстепенные фигуры дают волю фантазии и предмет для экспериментов.

Это решение оказывается еще более удивительным, когда, следуя за взглядом Фомы, мы переводим внимание на сцену, разворачивающуюся над облаками. На заднем плане нет ни деревьев, ни городов, которые отвлекали бы взгляд. Рафаэль свел пейзаж к минимуму. Узкая полоска голубого неба, разделяющая апостолов и сцену коронования, нужна для того, чтобы сгладить шок от жеста Христа. Здесь Санти использовал фронтальную позицию: с нижним изображением нет никакой пространственной связи – стратегия, которую он в дальнейшем применит неоднократно для отделения земной сферы от небесной. Осторожный и галантный жест Христа симметричен смиренной и сдержанной позе Святой Девы. Дальше начинаются странности. Обратим внимание на жесты и мимику стоящих вокруг ангелов.

Перуджино и Пинтуриккьо ограничились бы одним эскизом для обеих сторон картины, позаботившись лишь о симметричном повторе одних и тех же линий.

У Рафаэля, напротив, именно второстепенные фигуры дают волю фантазии и предмет для экспериментов. За спиной Иисуса ангел-музыкант старается отвлечь херувима, полностью погрузившегося в созерцание сцены, в то время как в его ногах маленький амурчик закрывает рукой ухо, чтобы не оглохнуть от небесной музыки. У ангелов, стоящих на первом плане, ветер развевает не только одежды, но и локоны, открывая румяные щеки. С годами Санти станет настоящим экспертом в изображении такого рода мелких, но привлекающих внимание деталей, которые сглаживают чрезмерную торжественность повествования и делают события более живыми и понятными.