Константино д'Орацио – Таинственный Леонардо (страница 33)

«Хонда», в действительности, вполне могла служить тосканским сокращением имени «Джоконда». Документ подтверждает, что Салаи владел «Джокондой», но мы пока не можем утверждать, что эта «Хонда» была именно той картиной, которой восхищаются в Лувре. Имеется еще одна деталь, кажущаяся незначительной, – надпись на обороте картины: почерком, восходящим к концу XVI века, на доске написана маленькая буква «х». Многие полагают, что имеется в виду инициал названия работы, начерченный при одном из ее переходов из одной коллекции в другую. Следовательно, эта женщина могла бы быть именно Джокондой. Проблема разрешена? Нет.

Эта информация на самом деле не помогает нам понять, кем была женщина, изображенная на картине. Ответа на этот вопрос пока нет.

Если довериться свидетельству Вазари, то все кажется понятным, тем не менее, если повнимательнее вчитаться в его описание, то нельзя избавиться от сомнений: «Действительно, в этом лице глаза обладали тем блеском и той влажностью, какие мы видим в живом человеке, а вокруг них была сизая красноватость и те волоски, передать которые невозможно без владения величайшими тонкостями живописи. Ресницы же благодаря тому, что было показано, как волоски их вырастают на теле, где гуще, а где реже, и как они располагаются вокруг глаз в соответствии с порами кожи, не могли быть изображены более натурально. Нос, со всей красотой своих розоватых и нежных отверстий, имел вид живого. Рот, с его особым разрезом и своими концами, соединенными алостью губ, в сочетании с инкарнатом лица, поистине казался не красками, а живой плотью. А всякий, кто внимательнейшим образом вглядывался в дужку шеи, видел в ней биение пульса, и действительно, можно сказать, что она была написана так, чтобы заставить содрогнуться и испугать всякого самонадеянного художника, кто бы он ни был»[128]. Дело в том, что у женщины, изображенной на картине «Джоконда», нет ни розовых щек, ни ресниц, ни бровей! Правда заключается в том, что Вазари никогда не видел этой картины, потому что, когда он описывал жизнь Леонардо да Винчи, картина уже находилась в коллекции короля Франции. В действительности, когда в 1526 году Кассиано даль Поццо[129] видел ее в замке Фонтенбло (возможно, что король Франциск I приобрел ее непосредственно у художника), ему бросилась в глаза совершенно другая подробность: «Недоставало ресниц, не написанных художником, как если бы у нее их не было». Кассиано справедливо отметил, у «Моны Лизы» не было ресниц. Тогда о какой картине говорил Вазари? Быть может, Лиза была изображена на каком-то другом, пока не обнаруженном портрете, а «Джоконда», в действительности, показывает нам лицо совсем другой женщины? Но какой?

Сегодня наберется не менее десяти вариантов идентичности этой дамы, более или менее вероятных.

В этой связи упомянем еще одно свидетельство, спутывающее все карты и принадлежащее Антонио де Беатису, секретарю кардинала Луиджи Арагонского, который в 1517 году сопровождал его в путешествии по всей Европе. В своем дневнике он рассказывает о встрече с Леонардо в его резиденции в Клу, где художник провел последние годы жизни. Да Винчи, престарелый, но очень оживленный и деятельный, показал своим гостям несколько рисунков и картину, которую он привез с собой из Италии, вероятно, это была именно «Джоконда». Это был «портрет одной знатной флорентийской дамы, писанный с натуры по заказу Джулиано Медичи». Таким образом, на картине была изображена не Лиза дель Джокондо, а флорентийская дама, запечатленная на портрете по просьбе Джулиано Медичи. Герцог был сыном Лоренцо Великолепного и братом папы Льва X, а также покровителем Леонардо во время пребывания художника в Риме с 1513 по 1516 год; в 1515 году Джулиано женился на Филиберте Савойской. Возможно, он заказал да Винчи написать портрет своей любовницы перед тем, как отправиться на бракосочетание? Не проще ли было бы думать, что Де Беатис перепутал и донес ошибочные сведения относительно картины, которую он видел в доме у да Винчи…

Тем не менее кто-нибудь может не поверить в версию с ошибкой и попытаться выяснить, как звали эту «флорентийскую даму» Джулиано. Копаясь в его частной жизни, удалось обнаружить, что в 1511 году у герцога появился незаконнорожденный сын от Пачифики Брандано, вдовы из Урбино. В пользу этой версии говорит черное одеяние дамы и ее прозвище Джоконда, являющееся производным от Пачифика. Однако знатная дама, жившая в Урбино, не могла быть флорентинкой…

Делать нечего. Нам не удалось распутать этот клубок.

Вдобавок поэт Энеа Ирпино как раз в те годы прекрасно описал великолепный портрет, созданный Леонардо: «Этот выдающийся живописец, написавший прекрасный портрет дамы под целомудренной вуалью, превзошел сам себя». Кем была Джоконда? Его стихи были посвящены некоей Изабелле, которая стала первой претенденткой на имя таинственной дамы. В те годы, когда Джулиано Медичи и да Винчи были в Риме, при папском дворе, там же находилась Изабелла Гуаланди, дочь пизанца Раньери, связанная близкими отношениями с Джулиано. Может быть, это была она? Версия, хотя и привлекательная, но не нашедшая других подтверждений, так что некоторые думали скорее о другой Изабелле: Изабелле Арагонской, вдове юного герцога Миланского Джан Галеаццо Сфорца, на что указывает темное одеяние и дольчатая вышивка по вырезу платья… Согласно другому мнению, слова де Беатиса, только сбивают с толку, и в лице дамы с луврского портрета можно узнать черты Изабеллы д'Эсте, которой в какой-то миг удалось настоять на своем и наконец получить от художника столь вожделенный ею портрет.

Ни одному из блестящих словесных портретов не удалось прояснить главный вопрос: идет ли речь о живописном портрете реально существовавшей женщины.

Однако остается сильное подозрение, что ни одна из этих женщин не была дамой, изображенной Леонардо. Не существует пока такой версии, которая имела бы преимущество перед другими. До окончательного и решительного решения этой загадки еще далеко. Возможно, это справедливо, поскольку можно сказать, что художник сам заметал следы.

В конечном счете ни одному из блестящих словесных портретов не удалось прояснить главный вопрос: идет ли речь о живописном портрете реально существовавшей женщины, поскольку живописец не отдал работу тому, кто ее заказывал? Почему он годами возил ее с собой, переезжая из города в город, и до последнего продолжал подправлять изображение? Чтобы ответить на этот центральный вопрос, кто-то намекнул, что речь может идти о портрете Катерины, его матери, с которой Леонардо вновь встретился только в зрелом возрасте, в Милане. Тот же человек прямо предположил, что эта картина – не что иное, как его автопортрет, искусно скрывающийся за изящными женскими чертами.

Каким бы ни было лицо, вдохновившее художника на написание этой картины, наверняка оно в итоге не напоминало оригинал, поскольку да Винчи так маниакально трудился над каждой деталью, что совершенно отдалился от первоначальной модели. Со временем эта работа стала для него наваждением: он настолько привязался к картине, что не пожелал расставаться с ней и продолжал дописывать, чтобы достичь результата, который не удавался ему никогда раньше. Самая невероятная гипотеза гласит, что он начал писать портрет с реальной модели, но мало-помалу превратил его в идеальный портрет с экспериментальными пропорциями, новаторскими игрой света, изображением окружающей среды и необычным выражением лица, которые тотчас же стали хрестоматийными. Рефлектография[130] картины (см. иллюстрацию ниже) показала, что вначале Леонардо изобразил более худое лицо с более строгим взглядом и плотно сомкнутыми губами. Легкими прикосновениями кисти он позднее несколько смягчил суровое выражение и угловатые контуры этого лица, взгляд и прежде всего уголки рта. Магнетическое выражение лица этой женщины было плодом длительной и скрупулезной работы, выполнявшейся терпеливо и внимательно благодаря использованию тончайших инструментов. Леонардо пользовался красками, смешанными с большим количеством масла, для достижения впечатления невесомой и колеблющейся воздушной среды. Почти лунной.

Инфракрасная рефлектография «Джоконды»

Свет, падающий на щеки и грудь Джоконды, несомненно, вечерний, «когда облачно и туманно»[131]: по мнению художника, это наилучшее время для написания портрета. «Обрати внимание на улицах под вечер на лица мужчин и женщин, или в дурную погоду: какая прелесть и нежность видна на них»[132], – советует он самому себе. Да Винчи создает ирреальное освещение, обволакивающее тело женщины и пейзаж, полностью погруженные в одну атмосферу. Больше не нужно было ни изображать лицо на фоне черной стены, чтобы оно выглядело отчетливее, как это случалось с его первыми Мадоннами, ни настаивать на повороте торса и изобретении неожиданной реакции, как в «Даме с горностаем» и «Прекрасной Ферроньере». Мона Лиза почти неподвижна, самодостаточна, царственна. Она присутствует в центре сцены с непринужденной уверенностью, которая была недоступна ни одной другой даме той эпохи. Она одновременно покорна и пленительна. Чтобы изображение не казалось слишком статичным, Леонардо придает рукам женщины легкий трепет, передающий ее добродетельный и спокойный характер. Одна из них легко опирается на подлокотник кресла на переднем плане, а вторая, со слегка приподнятым указательным пальцем, лежит на ее запястье. Достаточно было лишь слегка обозначить это изящное движение, чтобы избежать статичности. «Джоконда» – это шедевр, обыгрывающий множество неуловимых деталей.