Константин Жарких – Кицунэ. Три лика любви (страница 4)

Юки почувствовала, как по спине пробежал озноб. Он знал. Не догадывался — знал.

— Ты заблудился? — спросила она ровным голосом. — До храма далеко.

— Я ищу не храм. Я ищу следы. И запахи. Например… запах крови самурая на снегу.

Мир вокруг Юки сузился до одной точки — до глаз этого человека. Они были серыми, как зимнее небо, и в них не было ни капли жалости.

— Я не понимаю, о чём ты говоришь.

Охотник поднялся одним плавным движением. Он был высок и худощав, но в каждом его жесте чувствовалась скрытая сила.

— Понимаешь. Ты прячешь его. Раненого воина. Он был здесь. Я чую его страх и твою ложь.

Юки сделала шаг назад, к лесу.

— Если ты ищешь разбойника, спроси у старосты. Я простая травница.

Охотник покачал головой и достал из-за пазухи маленький мешочек. Он развязал его и бросил щепотку порошка на ветер. Порошок вспыхнул в воздухе бледно-голубым светом и потянулся тонкой струйкой в сторону хижины Юки.

— Ложь пахнет гнилью, — тихо произнёс он. — А твоя ложь пахнет лисой.

Юки не стала больше ничего говорить. Она развернулась и побежала к своей хижине так быстро, как только могла. Хворост рассыпался по снегу за её спиной.

Она ворвалась в дом и начала действовать машинально. Схватила маленький узелок с едой и травами — всё самое необходимое для побега. Она знала: этот человек не уйдёт просто так. Он будет ждать.

И он ждал.

Когда она выскочила через заднюю дверь, он уже стоял там, преграждая путь к лесу. В его руке был не меч, а чётки из чёрного камня, которые он медленно перебирал пальцами.

— Не беги, кицунэ, — сказал он мягко. — От судьбы не убежишь по снегу.

Юки остановилась. В ней боролись два начала: звериное — бежать, прятаться, обмануть — и человеческое — защитить то, что ей дорого.

— Он ничего тебе не сделал! — крикнула она, сжимая кулаки.

— Он осквернил чистоту этого места своим присутствием. А ты… ты нарушила закон духов. Любовь между лисой и человеком — это болезнь для обоих миров.

В этот момент из-за деревьев донёсся треск ветки. Тяжёлый, неуклюжий звук. Харуто возвращался. Он услышал её страх.

Лицо охотника стало каменным.

— Вот и второй грешник пожаловал.

Из-за елей вышел Харуто. Он шёл с трудом, опираясь на меч, но его взгляд был полон холодной ярости. Увидев охотника, он остановился и выпрямился, насколько позволяла рана.

— Оставь её в покое, монах, — голос Харуто был хриплым от холода и гнева.

Охотник посмотрел на него с жалостью.

— Ты защищаешь демона в женском обличье? Ты даже не знаешь её истинной сути.

— Я знаю достаточно! — отрезал Харуто и сделал шаг вперёд, заслоняя собой Юки.

Охотник вздохнул и разжал пальцы с чётками.

— Тогда у меня нет выбора. Один из вас сегодня умрёт здесь, под этим снегом. И это будешь ты, самурай.

Он медленно потянул из ножен короткий клинок, лезвие которого было исписано странными знаками. Клинок охотника на духов.

Снег продолжал падать, укрывая сцену грядущей битвы белым саваном тишины.

Глава 4. Испытание верности

Воздух в лесу сгустился, стал тяжёлым и вязким, как смола. Снег, падавший с небес, казалось, замер на полпути, не смея коснуться земли, где вот-вот должна была пролиться кровь. Тишина была абсолютной, звенящей.

Харуто стоял, слегка покачиваясь. Его правая рука сжимала рукоять *катаны*, левая безвольно висела вдоль тела — рана, полученная в засаде, давала о себе знать. Он был слаб, но его взгляд был твёрже стали. Он не смотрел на клинок охотника. Он смотрел на Юки, стоявшую за его спиной.

— Отойди, — голос охотника был спокоен, лишён эмоций. — Это не твоя битва.

— Она моя, — отрезал Харуто. Его голос был хриплым, но в нём звенела решимость.

Охотник едва заметно кивнул, словно этого и ждал. Он не стал принимать боевые стойки, не стал произносить угроз. Он просто исчез.

Нет, не исчез — размазался в воздухе серой тенью. Юки лишь успела заметить блеск клинка, а Харуто уже уходил от удара, падая на колено. Сталь со свистом рассекла воздух там, где секунду назад была его голова.

Харуто перекатился по снегу, вскакивая на ноги. Его движения были отточены годами тренировок, но тело подводило его. Рана в плече вспыхнула острой болью, отдаваясь в висках.

Охотник атаковал снова. Не как самурай — с честью и прямыми ударами — а как убийца: короткие, экономные выпады. Харуто парировал удары с трудом. Каждый блок отдавался дрожью в раненой руке.

— Ты хорош, — прохрипел охотник, кружа вокруг него. — Но ты умираешь. А я служу вечности.

Он сделал ложный выпад, и когда Харуто дёрнулся в сторону, чтобы блокировать его, охотник резко сменил траекторию. Его клинок метнулся к левому боку самурая.

Юки закричала.

В этот момент что-то внутри неё оборвалось. Страх за себя исчез, растворился в волне всепоглощающего ужаса за него. Её лисий дух, ослабленный любовью, вдруг вспыхнул с новой силой — не для нападения, а для защиты.

Она не стала оборачиваться лисой. Она сделала то, что могла сделать только она: она бросилась вперёд и встала прямо на пути клинка.

Охотник на мгновение опешил. Этого замешательства хватило Харуто. Собрав последние силы, он сделал то, что презирал в других — ударил в спину. Его *катана* вошла охотнику под лопатку и вышла из груди.

Тело охотника обмякло и рухнуло к ногам Юки. На снегу расплывалось алое пятно, быстро впитываясь в белизну.

Наступила тишина.

Харуто стоял над поверженным врагом, тяжело дыша. Его клинок дрожал в руке. Он только что убил человека. Пусть это был враг, пусть это был монах-охотник, но это было убийство.

Он медленно обернулся к Юки.

Она стояла неподвижно, глядя на тело у своих ног. Её лицо было бледным как мел.

— Ты… ты спасла меня? — его голос сорвался на шёпот.

Юки подняла на него глаза. В них больше не было янтарного блеска. Они были полны слёз.

— Я… я не могла иначе.

Харуто отбросил меч и шагнул к ней. Он обнял её здоровой рукой, прижимая к себе так крепко, как только мог.

— Теперь ты видишь? — прошептал он ей в волосы. — Я не могу тебя оставить. Ты — часть меня.

Юки уткнулась лицом в его плечо. Она чувствовала запах крови и пота, но это был запах жизни. Его жизни.

Они стояли так долго, пока холод не начал пробирать их до костей. Охотник был мёртв, но его слова остались жить: *«Любовь между лисой и человеком — это болезнь для обоих миров»*.

Юки знала: он был прав. Но сейчас, в кольце рук Харуто, эта правда казалась ей самой сладкой ложью на свете.

Хижина казалась чужой. Воздух в ней был пропитан запахом крови охотника, который не могли перебить даже травы, развешанные по стенам. Юки подбросила в очаг полено, и пламя, вспыхнув, отбросило на стены длинные, пляшущие тени. Тени были похожи на хищных зверей, готовых к прыжку.

Харуто сидел на татами, спиной к стене. Он снял хаори, и Юки, промывая его рану чистой тряпицей, смоченной в отваре, видела, как побелели костяшки его пальцев, сжимавших рукоять меча. Он смотрел не на неё, а в огонь.

— Ты дрожишь, — тихо сказал он, когда её пальцы коснулись особенно болезненного места.

— Это не от холода, — ответила она, не поднимая глаз.

Он молчал. В тишине было слышно лишь, как потрескивают дрова и как стучит её собственное сердце — так громко, что казалось, он должен это слышать.

Юки закончила перевязку и хотела было отодвинуться, но Харуто вдруг перехватил её руку. Его ладонь была горячей и сухой. Он не сжал её, просто держал, словно боялся, что она исчезнет.