Константин Жарких – Кицунэ. Три лика любви (страница 2)

Юки закрыла дверь и прижалась к ней спиной. Её сердце билось так громко, что она боялась, как бы гость не услышал его за стеной.

— Кто это был? — спросил раненый, когда она вернулась к нему.

— Тот, кто ищет тебя. И он не из деревни.

Самурай — теперь Юки не сомневалась, что это он, — поморщился, пытаясь сесть удобнее.

— Я… я ничего не помню, — признался он, глядя на свои руки так, словно видел их впервые. — Только боль. И дорогу через лес. Кто-то напал на меня из засады.

Юки присела рядом с ним на колени. Она взяла пиалу с тёплым отваром и поднесла к его губам.

— У тебя есть имя? — тихо спросила она.

Он задумался, нахмурив брови. В его глазах мелькнула тень паники.

— Имя… — прошептал он. — Кажется… Харуто. Да. Харуто.

Юки кивнула, запоминая. Имя было красивое, как весенний цветок.

— Ты самурай?

Он посмотрел на свои руки, затем на меч, который Юки вчера сняла с него и положила у стены.

— Меч… Да. Я знаю, как с ним обращаться. Но почему я здесь? Почему я не помню дороги домой?

Юки промолчала. Она знала ответ: его память была стёрта не клинком врага, а чем-то более древним и страшным. Тем, что живёт в горах и лесах, куда людям путь заказан.

Она помогла ему допить отвар. Его пальцы случайно коснулись её руки — и Юки вздрогнула. Это было не просто прикосновение. Между ними словно проскочила искра, от которой по телу разлилось странное тепло.

Харуто тоже замер. Он поднял на неё взгляд, и в его глазах Юки увидела не только благодарность, но и что-то новое — узнавание. Словно он знал её всю жизнь.

Снаружи снова пошёл снег, укрывая мир белым безмолвием.

Но в маленькой хижине тишина стала другой — напряжённой, звенящей, полной невысказанных слов и тайн, которые вот-вот должны были раскрыться.

Снег за окном не прекращался. Он падал густо и тихо, укрывая деревню белым одеялом, словно пытаясь спрятать её от всего остального мира. В хижине пахло травами, дымом и чем-то неуловимо тревожным.

Юки стояла у очага, помешивая варево в котелке. Её движения были привычными, но руки дрожали. Она чувствовала это всем телом: её лисья сила утекала, как вода сквозь пальцы. С каждым взглядом, брошенным на Харуто, с каждым его словом, её сердце билось не по-лисьи, а по-человечески — горячо, больно, отчаянно.

— Ты слишком долго смотришь на огонь, — раздался его голос.

Юки вздрогнула и обернулась. Харуто. Он сидел, прислонившись к стене, и внимательно наблюдал за ней. Его взгляд был ясным, и в нём больше не было той мутной пелены беспамятства.

— Я просто… думаю, — ответила она, отводя глаза.

— Ты боишься, — сказал он просто.

Это было не вопросом. Это было утверждением.

Юки замерла. Кицунэ не боятся. Они обманывают, играют, прячутся. Но страх… страх — это человеческая слабость.

— С чего ты взял? — она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла кривой.

Харуто чуть наклонил голову.

— Твои глаза. Они… меняются. Когда ты смотришь на меня, в них мелькает что-то звериное. Но когда ты думаешь, что я не вижу, они становятся совсем человеческими. Полными тревоги.

Юки сжала кулаки. Он был слишком наблюдателен для человека, потерявшего память.

— Ты много на себя берёшь, самурай.

— Я просто вижу то, что есть.

Она подошла к нему и резко приложила ладонь к его лбу.

— Жара нет. Рана затягивается. Ты будешь жить.

Но про себя она добавила: *«А вот я — не знаю»*.

В этот момент что-то произошло. Харуто перехватил её руку. Его пальцы были тёплыми и сильными. Он не отпустил её, а лишь слегка сжал ладонь, глядя ей прямо в глаза.

— Кто ты, Юки? — спросил он шёпотом.

Мир вокруг на мгновение поплыл. В ушах зазвенело, как бывает перед бурей. Юки почувствовала, как по её спине пробежал холодок, а кончики пальцев на ногах заледенели. Её лисий дух внутри заворочался, предупреждая об опасности.

Она вырвала руку так резко, что Харуто удивлённо моргнул.

— Я та, кто спасла тебе жизнь. Не больше.

Она отвернулась к очагу, пряча лицо. Но Харуто уже всё понял. Он видел её страх. И он видел её тайну.

Снег за окном продолжал падать.

Но теперь он казался Юки не мягким покрывалом, а холодной клеткой, из которой не было выхода.

Солнце едва пробивалось сквозь плотную пелену облаков, когда в деревне раздались первые тревожные голоса. Юки услышала их, собирая хворост у изгороди. Слова доносились до неё обрывками, но их смысл был ясен, как лёд на реке.

*«…видели следы у старой криптомерии…»*

*«…не просто волк. Слишком большие…»*

*«…лисий хвост в снегу…»*

Она замерла, сжимая в руках сухие ветки. Кицунэ не оставляют следов, если не хотят этого. Но вчера, когда она тащила Харуто, она была слишком слаба и напугана. Слишком… человек.

Юки бросила хворост и быстрым шагом направилась к хижине. Ей нужно было предупредить его. Нужно было что-то решать.

Когда она вошла, Харуто стоял у окна. Он был уже полностью одет в своё хаори, хоть и морщился от боли в плече. Он смотрел на улицу, но, услышав скрип двери, резко обернулся.

— Они говорят о тебе, — без предисловий сказала Юки, закрывая за собой дверь. — О лисе-оборотне. Они нашли следы.

Харуто нахмурился.

— Следы? Но я не…

— Это мои следы, — перебила она, глядя ему прямо в глаза. — Я не успела их скрыть.

В хижине повисла тяжёлая тишина. Харуто медленно подошёл к ней. Его взгляд был серьёзен и внимателен.

— Юки… — начал он осторожно. — Ты ведь не просто травница из горной деревни.

Она молчала. Воздух между ними сгустился, стал вязким и горячим.

— Твои глаза… — продолжил он, протягивая руку и почти касаясь её щеки, но останавливаясь в последний момент. — Когда ты злишься или боишься, в них вспыхивает янтарь. И ты двигаешься бесшумно, как тень. Я помню это чувство. Я помню твой запах.

Юки отшатнулась.

— Ты ничего не помнишь! Ты сам сказал!

— Я не помню своего прошлого, — тихо ответил он. — Но я помню тебя. С того момента, как открыл глаза и увидел твоё лицо. Я знал, что ты — не человек.

Снаружи раздался громкий стук в дверь. Не вежливый стук гостя — а тяжёлый, требовательный удар кулаком или древком копья.

— Открывай, Юки! Мы знаем, что ты прячешь чужака!

Это был голос старосты.

Харуто мгновенно оказался у своего меча. Он сжал рукоять здоровой рукой, его взгляд стал жёстким и решительным.