Константин Волков – Из блокады (страница 51)

— Знаешь, Олег, — ответил Сашка, — я тоже не дурак, многое вижу и понимаю. Сообразил, что дальше так нельзя. Мы с Асланяном давно всё решили. Он добивался, чтобы меня назначили командиром в эту экспедицию. А Белов выбирал между мной и тобой. Не мог он на всю голову повёрнутых лесников оставить без присмотра. Пока они тебя так и эдак проверяли, дело совсем в другую сторону повернулось. Оно и хорошо: во-первых, я узнал маршрут, теперь сам кого надо проведу к эшелону, а во-вторых, оружие не должно было попасть к Хозяину… ни в коем случае… я справился… если бы я ночью не связался с Асланяном, и не узнал, что Хозяина больше нет, мне пришлось бы поступить с вами гораздо жёстче.

— Что, всех на тот свет?

— Думаешь, мне этого хотелось? Цена слишком большая — выживание Посёлка. Если откровенно, Леший с Партизаном сильно мешали — я сомневался, что смогу с ними договориться. А насчёт остальных… не враги вы мне, свои ребята… посмотрел бы, как дело сложится. Видишь, я ничего не скрываю. Тебе самому решать, по какой дорожке идти…

Объяснил Сашка расклады, и я поверил — да, скорее всего, если бы это было нужно, он бы нас пристрелил. Но не пристрелил же, до последнего выжидал! Кто там новый хозяин? Асланян? Значит, для него мы упирались, рисковали, тащили драгоценный груз! Принесли, дальше-то что? Какой благодарности ждать лично мне? Такой же, какая досталась Партизану? Или, к примеру, Лешему?

— Понятно, — процедил я. — Но Лёшку за что?

— Знаешь, я был готов ко всему, даже к тому, что придётся стать убийцей, но, после того, как узнал, что у Асланяна получилось, решил никого из вас не трогать. Зачем бы мне? Сам посуди: всё произошло, вы, на своих горбах несёте патроны для нового хозяина. Удачно, да? — усмехнулся Сашка, и на треснувшей губе снова вздулась капелька крови. — Леший мерзкий тип. Любопытный и подозрительный. Шпионил, гад. Чуял, что ли? Поехать на броневике я не мог вам позволить, вы парни горячие. Мало ли, что удумаете, оказавшись в Посёлке? Мне и надо-то было незаметно поломать машину, а с утра затеять скандал, что, мол, на эту развалюху надеяться нельзя и приказать топать домой пешком. Делов-то, пару предохранителей вынуть. А этот ночью к броневику попёрся, заметил, гад. Он даже слушать не стал, с ножом кинулся, и что было делать? Хорошо, Савка в кабине гаечный ключ оставил. Трахнул я Лешего по голове, он и окочурился, ни шума, ни крови. Замучился я тело до болотца переть. А вещи его из вагона вынес, когда вы заснули… Броневик, да, я сломал, а вы на Лешего подумали. Тоже хорошо получилось. Машину починить не трудно, поставить предохранители… это после. А сейчас ты должен мне помочь! Обижайся, сколько влезет, но дело не во мне, дело в Посёлке. Нет у тебя другого дома. Так что думай…

— Подумаю, — обещал я. Может, действительно, при новой власти жизнь моя наладится? Молодые, да здоровые всем нужны!

— Гнида ты, Сашка, — чётко и громко сказал Партизан. — Ты ж и волоска из бороды Лешего не стоишь.

— Может, и не стою, тебе-то какая разница? Тебе, всё равно, ловить нечего. Ты своё поймал, скоро с дружком повидаешься.

Партизан беспокойно заворочался. Присев рядом, я вытер ему испарину со лба, смочил потрескавшиеся губы.

— Олежка! — лесник глянул на меня тусклыми глазами, — Ты бы лучше водочки накапал. Для здоровья полезно…

— Молчи, дядя Петя, не дёргайся, — сказал я, — береги силы.

— Нафига, мне силы? — захрипел Партизан. — Кверху пузом валяться, много сил не требуется. Слушай внимательно! Получается, ты теперь в ответе и за себя, и за тех двоих — Савку и прохвессора. Помочь тебе я больше не могу, зато могу посоветовать. Сейчас, пока не стемнело, идите в Посёлок. Там расскажешь, будто все, кроме вас погибли. Соври, что напали волколаки, а хочешь, сам что-нибудь сочини. Эти поверят. А хоть и не поверят, проверить не смогут. Ничего тебе не будет, им нужен человек, знающий дорогу к эшелону. Сделаешь по-умному — сумеешь хорошо устроиться и при новой власти. Потом, если повезёт, и за мной вернёшься, авось, не загнусь к тому времени. А с Зубом не церемонься, отведи в лес, и шлёпни — проблемой меньше. А лучше дай ружьё. У меня сил хватит… не станет Сашки, и Асланян тебе ничего не сделает, ты будешь ему до зарезу нужен.

— Спасибо за совет, дядя Петя, — сказал я. — Наверное, ты прав. Нет человека, и проблемы нет. Только…

Я замолчал, а Партизан ухмыльнулся.

— Не хочешь мараться? Ну, пусть живёт, — сказал он. — Раз ты у нас такой ду… добренький, то пусть живёт! А ружьишко далеко не прячь, рядом положи. Не боись, ничего я ему не сделаю, только пригляжу. Ты свяжи его покрепче, чтобы даже шелохнуться не мог, а сам иди. Слышь, Санёк? Вот как вышло: остаёмся мы вдвоём. Если я подохну, и ты от голодухи помрёшь, сидя рядом с покойничком. Обхохочешься, правда? Всё, Олег, вали отсюда. Про ружьё-то не забудь, и патроны оставь. Положи на кровать, пусть под рукой будут. И хмель-дурман — без него я, пожалуй, долго не протяну. Ещё курево. Вот теперь всё. Иди…

Встал я на краешек неглубокой пока ямки, будущей могилы Сыча. Механик нашёл в сарае ржавую лопату, слой дёрна уже снят и аккуратно уложен около стены, теперь Савелий ковыряет раскисшую землю. Рядом Архип, присел на брёвнышко, голова не покрыта, взгляд блуждает в пустоте. Я закурил, мысли пришли в порядок, да и нервы успокоились. Не знаю, как встретят меня в Посёлке, но, хотя бы, выслушают. А там посмотрим. Оставаться здесь — ещё хуже. Навалилась грусть: серое небо, мокрый лес, а неприятности вовсе не закончились. Может, ещё и не начались как следует. Вот же, въехал в Посёлок на белом коне, называется.

— Такие у нас дела, братцы, — печально сказал я. — Дома смута, и что нас там ждёт, неизвестно. Боюсь, ничего хорошего. На Сыча, вон, посмотрите! Заканчивайте быстрее, и пойдём. Скоро стемнеет.

— Я останусь, — Архип забрал у Савки лопату. — Пойми правильно, я тебя не бросаю… нужно за Партизаном присмотреть. Без меня загнётся. Он и так загнётся, а без меня — тем паче.

— И я с Палтизаном, — Савелий присел на брёвнышко, — Ты, это, не обижайся. Мы следом плидём.

* * *

Темно и тихо, не горят огни, не лают собаки, лишь шуршит еле слышно дождик. В сотне шагов от северных ворот я сошёл с железки и остановился, ближе подходить опасно — во мраке легко запутаться в колючке или попасть в ловушку. Опять же, могут и пальнуть не разобравшись.

Уже давно я перестал слышать лес. Напрягайся, не напрягайся, в голове лишь невнятный шум — наверное, Архип назвал бы его ментальным. Это просто умное слово, и ни черта оно не обозначает! Не слышно в этом слове ни страха, ни агрессии, ни сотни других, менее ярких, чувств и эмоций, растекающихся по лесу из-за Ограды. Ментальный шум ощущается, как липкий серый кисель. Он заволок пространство на много сотен шагов от Посёлка. Оказывается, всю жизнь люди барахтаются в этом киселе, и даже не подозревают о нём.

— Есть кто живой? — закричал я, и не дождался ответа.

Я выстрелил вверх. Из-за Ограды долетели голоса, затрещал генератор, вспыхнул прожектор, высветив прошивающие воздух капли дождя. Пометавшись, луч вперился в меня, глаза вмиг ослепли, я прикрыл их ладонью. Другой, сжимающей цевьё автомата, рукой я помахал над головой, привет, мол, ребята, я вернулся. С минуту меня рассматривали.

— Первов, ты, что ли? — крикнули с вышки.

— А то кто же! — заорал я в ответ.

— Давай сюда, быстро!

Я неуверенно — перед глазами ещё плясали цветные кляксы — пошёл к воротам. Те, тяжко скрипнув, приоткрылись. Едва я ступил в Посёлок, меня окружили дружинники.

— Привет, — сказал я, а сам подумал, что парни какие-то хмурые, напряжённые они какие-то. Что молчите-то? Уберите автоматы — свой я, или как? Ох, не похоже, что мне здесь рады, совсем не похоже.

— Олежка, вернулся! — услышал я, а в следующий миг Клыков сграбастал меня в объятия. Немного полегчало. И потому, что хоть кто-то обрадовался моему возвращению, и вообще…

— Отпусти дядя Вася, раздавишь, — выдохнул я. — Еле на ногах держусь.

— Ох, извини, — расцепил руки Клыков. — Иди за мной, нечего торчать под дождём.

В сторожке тепло, на столике потрескивает свеча. Уютно. Сюда, кроме нас с Клыковым, попыталось втиснуться ещё несколько дружинников.

— Не толпитесь! Здесь вам не площадь. Марш на вышки, лоботрясы! — всех разогнал командир:

Когда люди нехотя вышли из тёплого помещения, он снял с буржуйки чайник и стал разливать по кружкам горячий отвар.

— Погоди, Василич, — я порылся в рюкзаке. На самом дне, вместе с сигаретными пачками, я спрятал коробочку с чайными пакетиками.

— Это тебе, — протянул я Клыкову подарок.

— Значит, нашли, — обрадовался тот, и принялся читать надписи на коробке. Он сел на табурет. — Не соврал Партизан. Где он, кстати? Почему один пришёл?

— Потрепало нас, дядь Вася, сильно потрепало, — сказал я. — Антон и Леший точно погибли. Насчёт других — не знаю. На волколаков мы нарвались. И, такая подлость, совсем рядом. Уже и мост перешли. Раскидало нас по лесу… если никто не пришёл, значит, и не придут… скорее вскго.

Не лежала душа обманывать, да не знал я, какие в Посёлке расклады, потому и выдавал наскоро слепленную версию. Врал я, а сам на командира дружинников поглядывал — поверит ли? Клыков отреагировал нормально: погрустнел, отвернулся, значит, история вышла правдоподобная.