Константин Волков – Из блокады (страница 52)

— Жаль. Я надеялся… — тихо сказал он. — Ладно, хоть ты живой. Значит, до эшелона можно добраться?

— Ага, — я хлебнул горячий чай, — можно, если не гробанёшься по дороге. Но если дойдёшь, там будет много чего. И хорошего, и всякого.

— У нас тоже много всякого, не знаю, хорошего ли… — Клыков замялся, подбирая нужные слова, потом с военной прямотой сказал, — Дурдом у нас. Вместо Хозяина теперь Асланян, и хорошо ещё, что он, могло быть и хуже. Потому что вместо Захара знаешь кто? Держись крепче, а то упадёшь. Пасюков! У нас и милиции больше нет, разогнали милицию. Теперь у нас полиция. Во как!

Новость ошарашила по-настоящему. Пасюков — это сильно, и, главное, неожиданно.

— А Захар где? — спросил я. — И вообще, что с Хозяином?

— Никто не знает. Испарились. Человек десять исчезло. В лес удрали. Их искали, весь Посёлок обшарили, в Ударник ходили, только не нашли. Завтра в Нерлей собираются.

— А Степан?

— Степан арестован. Этот до последнего дрался. Кого-то подранил, кого-то напоследок прибил. А сам уйти не смог. Повязали. Не простят ему, вздёрнут. Утром и вздёрнут.

— Дела! Это всё, или ещё чем порадуешь?

— Больше, вроде, и нечем. Как Асланян объявил себя хозяином, так и назначил Пасюкова ментами руководить. Мы от такого поворота слегка ошалели, зато в Посёлке тишина наступила, будто никакой бузы и не было. Барачники довольны, а что изредка безобразят, к тому уж все привыкли. А люди притихли, не высовываются. Как видишь, не так уж плохо вышло. Сначала никто ничего и не понял, а потом уже всё случилось. Один Белов посопротивлялся. Ну, на то он и Белов… а среди граждан пострадавших нет.

— А вы-то как допустили? — не удержавшись, брякнул я. Честно говоря, думалось, что Клыков и дружинники, в случае нужды, любого размажут тонким и ровным слоем. Уж барачников хоть бы и взглядом пришибут, если будет совсем плохо с патронами. А случилось вон как!

— А что мы?! Мы люди военные! Начальство сказало: "не обострять ситуацию", мы и не стреляли. А те бабами прикрылись, заложники, говорят, у нас. А потом те, в кого надо было стрелять, вдруг сами начальниками стали. Прикажешь войну начинать? Людей губить? Мы людей защищать должны, а не губить! — Клыков, понизив голос, зашептал. — Семьи у многих. Пасюки обещались, что если кто против новой власти пойдёт, за тех ответят ихние бабы да ребятишки! Как с такими отморозками воевать? И чем воевать-то? Я, грешным делом, надеялся, может, вы с эшелона патронов добудете, тогда бы… а так… осталось последнее. Израсходуем — и точка.

Клыков махнул рукой.

— Насчёт патронов, — сказал я, — есть у меня немного. Пойду к Асланяну, доложусь.

— Подожди. Я дам человечка, проводит. Пасюки теперь наглые стали, от них всего можно ожидать; мы по одному на улице не появляемся, хоть бы и с оружием. А тебе и подавно надо ухи держать востро. А патроны, какие есть, ты лучше мне оставь, ладно?

Темнота, слякоть и лужи — всё родное. Оно, конечно, родное, а, кажется, что не совсем; чувствую — что-то сделалось по-другому, а чувствам я в последнее время стал доверять. Хлюпал я по грязи, а рядом, освещая дорогу факелом, ковылял дружинник Серёга. Суровый дядька, неразговорчивый. На вопросы отвечал через раз, всё больше делал вид, что меня нет. Возможно, подумалось мне, он считает, что я виноват во всех обрушившихся на него и на Посёлок неприятностях. И он прав — если бы не сунулся в бараки, да если бы не угрохал Корнила, может, и не случилось бы ничего. Жили бы себе, поживали. Если бы, да кабы… что теперь-то гадать, как бы оно было? Заново не перепишешь, а хочется.

Обошли мы площадь. Виселицу так и не удосужились разобрать. Когда? У людей революция, не время заниматься ерундой. А если случилось так, что революция победила, тем более, надо оставить — авось, пригодится. Над дверью в правление приколотили вывеску. Большая доска, на которой криво намалёваны буквы. Что написано, в темноте не разобрать. Я поинтересовался. Серёга, громко харкнув, объяснил:

— Дык, это. Революцьённый Комитет Спасения Посёлка. Тебе, значит, сюда.

Я постучал, и, не дождавшись ответа, заколотил сильнее.

— Они не откроют, — проворчал дружинник, — глухие они. Смотри.

Он стукнул ногой. К двери прилепился шматок грязи. Дядька заколотил настырно, как пьяный хозяин, поздней ночью вернувшийся домой. Дверь заскрипела, отворяясь. Показалась сердитая физиономия. Ба, Мухомор! В одной руке свечка, в другой — автомат, лицо грозное, а глаза выпучены, пытаются рассмотреть, что за вражина скрывается в темноте.

— Чё припёрлись, — Мухомор красноречиво потряс "калашом". — А ну, вали отсюда, пьянь. Не то…

— Вот, куда тебе надо, туда и привёл, дальше сам разбирайся, а мне на службу надобно, — дружинник, чтобы не обострять ситуацию, отошёл, и я оказался в одиночестве. Ничего! Волколаков не испугался, с летающим монстром бился, а это лишь пасюк!

— Никак, живой! — признал меня Мухомор. Глаза у него совсем выпучились.

— Что мне будет? — ответил я. — Живее всех живых. А ты чего здесь ошиваешься?

— Охраняю. Теперь я, это, народная ми… тьфу, полиция, — немного засмущавшись, Мухомор показал красную повязку на рукаве. Чудны дела твои! Если барачники стали ментами, кем же сделались менты?

— Вон оно что, — сказал я. — Правильный мужик, и вдруг так… кажется, у вас какие-то понятия на этот счёт? Даже помогать милиции нельзя, а тут… Свои за это не спросят?

Мухомор задумался, видно, и сам не до конца разобрался, как относиться к случившимся переменам.

— Я так понимаю, — рассудил он. — Жизнь теперь другая, правильная. Стало быть, и законы другие.

— А-а, понятно, — одобрил я такой философский подход. — Тогда, охраняй. Неси службу образцово и с достоинством. Но сначала проводи меня к Асланяну.

— Отдыхает хозяин, обожди до утра, — сказал Мухомор, и пояснил: — совсем человек умаялся. Поспать ему некогда.

— Мне сейчас надо, а не утром! Срочно! Ты в курсе, откуда я вернулся? Артур — мужик резкий. Может и голову оторвать, если узнает, что ты меня не пустил.

— В том и беда, — вздохнул Мухомор. — Непонятно, от кого и за что по башке получишь. Хоть и правильная теперь жизнь, да непонятная. Ладно, идём.

В коридоре темно, лишь из щёлки под дверью пробивается тусклый свет. Мухомор бочком протиснулся в кабинет Хозяина, и оттуда донеслись приглушённые голоса. Потом барачник вышел, а я зашёл.

Из одежды на Асланяне только штаны. Чёрные с проседью волосы растрепаны, чёрная с проседью борода всклокочена, курчавая с проседью поросль на груди тоже взъерошена.

— Садись, — Асланян указал на стул. — Какой же ты! Молодец! Какой Молодец! Но… где остальные?

— Ну, здравствуй, — я уселся за стол, автомат между ног поставил. — Вернулся я, Артур Анастасович. Один вернулся. Такие дела.

— И у нас дела. В двух словах и не рассказать. Ты же куришь? На, кури, — Асланян достал из ящика стола кисет.

— У меня свои, — я нарочито медленно вынул из кармана мятую пачку и спички. У Асланяна глазки засверкали, скорбная гримаса перетекла в улыбку, а сам он вперёд подался.

— Оттуда трофеи? Молодец! Дай одну, — Артур достал и понюхал сигарету. Ноздри мясистого носа жадно затрепетали, учуяв позабытый аромат.

— С армии не курил. А сейчас попробую. Можно? — спросил Асланян. Я кивнул; кури, мол, Анастасыч, о чём речь?

Артур набрал в рот дым, выдохнул, и ещё раз надул щёки.

— Нет, не понимаю, — грустно сказал он, затушив сигарету о крышку стола. — И много там этого добра?

— Немало. Этого, и разного другого.

— Хорошо, получается, не зря рисковали. С остальными что? Кто-то ещё уцелел? Мы с Зубом сегодня по радио говорили, а, может, вчера дело было? — Асланян устало потёр виски. — Столько всякого случилось, в голове не помещается. Что у вас произошло?

Я рассказал. И про то, как мы спасались на дереве; оказывается — сверху удобно отстреливать лесных тварей. И про то, как Сашка Зуб скрылся в лесу, а за ним ушла половина стаи — ещё долго с той стороны слышались выстрелы, а потом бабахнула граната. Как остальные пошли на прорыв, и как мы все в начинающихся сумерках потеряли друг друга. Никто никого не искал — уцелевшие сами должны возвращаться в Посёлок — так мы договорились. Я здесь, а про ребят не знаю. Верю, что они спаслись. Их нужно искать. С утра этим и займусь. Добровольцем пойду!

Неважно, что на самом деле такого не было, ведь могло же быть? Главное, чтобы Асланян поверил. А он завздыхал и опечалился:

— Жаль, Сашка боевой парень… был, наверное. Дай Бог ему… им всем удачи. А ты рассказывай остальное.

Больше врать не пришлось. И про настоящую встречу с волколаками, и про то, какая дурацкая смерть выпала Антону, и про гигантских щук рассказал. Конечно, и про чужаков не забыл. Вскоре я почувствовал — ещё немного, и засну. Хорошо в тепле, организм расслабился, захотелось отдохнуть. Да куда там! Асланян выспрашивал и выспрашивал.

— Слушай, давай ещё раз про дикарей, — велел он. — Теперь подробно. Говори, сколько их, чем вооружены. Где живут, и что знают о Посёлке?

Мне скрывать нечего, я повторил рассказ. Насупился Артур, глаза сильнее прежнего засверкали.

— Ты понимаешь, какая плохая новость? — устало спросил он. — Сколько жили, а не знали, что под боком эта дрянь. Если б не ты, и не узнали бы. Выходит, и за это тебе спасибо! Предупредил!