Константин Волков – Из блокады (страница 53)

— Что тут плохого? — не понял я. — Они ж не враги. Нормальные мужики… особенно, бабы.

— Эх, наивный ты, Олег. Архип сообразил, что они все мыслями с лесом связаны. Это же ты его слова мне передал? Я правильно понял? А может быть такое, что они натравливают на Посёлок зверей? А что? Интересное предположение! Как считаешь?

— Не знаю, — подумав, ответил я, — честно, не знаю. Зачем тогда провели нас к эшелону? Вообще, они могли всех убить. Запросто!

— Это верно. Только нам с тобой о будущем думать полагается! Сейчас так, а как потом обернётся? Тревожно мне, Олег! Может, убери мы их, и все наши беды закончатся? Ты с ними, как я понял, очень близко сошёлся. Как думаешь, это совсем не люди? Могут от них и нас родиться дети?

— Вот не знаю, — поразился я такому зигзагу начальственной мысли. — А зачем?

— Думаю, что с ними делать. Вдруг, получится ассимилировать? Хорошо бы. Тогда и проблема исчезнет.

В комнату робко заглянул Мухомор, и Артур умолк. Следом за новоиспечённым полиционером, по-хозяйски грохнув дверью, ввалился Пасюков. Ему не терпелось повидаться со мной, аж запыхался, бедняга. А как меня увидел, глотнул воздух, и забыл выдохнуть. Немного успокоившись, начальник ми… то есть, полиции, раскрасневшись лицом, набросился на Мухомора:

— Ты что же, гнида, оружие у него не забрал?!

Полиционер скукожился. Ничего, сам подписался на такую работу — пусть привыкает. Опять же, и польза от отеческого начальственного разноса немалая — в другой раз так не опростоволосится.

— Ты, Юрий, зря не кипятись, — начал успокаивать Пасюкова Асланян. — Олег надёжный парень. Я ему верю. Если ему не верить, кому тогда верить-то?

— Может, раньше он и был надёжным, а потом перестал! Ты же сам подписал ему приговор, значит, бандит он, к тому же вооружённый! Сейчас ты должен верить мне, и, вон, ему. — Пасюков кивнул на Мухомора. — Давай, забери у Олега автомат!

Полиционер неуверенно шагнул ко мне. Дружелюбно улыбаясь, я демонстративно снял оружие с предохранителя. Раньше-то я ни о чём таком и не помышлял, а сейчас руки зачесались. Кажется, напрасно я ломал голову над тем, как лучше вписаться в новую жизнь: спасибо Пасюку, подсказал, гад злопамятный, что, пока он жив, никуда я не впишусь.

— Стойте, стойте! — закричал Асланян, и двинул кулаком по столу. — Хватит, петушиться!

Пасюков замер, и тяжело перевёл дух.

— Ты бы, Артур, это… за языком бы следил. Я понимаю, что не со зла такими словами бросаешься, другие не поймут! А на счёт Олега… не заслужил он моего доверия. Не искупил вины!

— Искупил! — Асланян ещё раз грохнул кулаком по столу. — А твои люди пока не тянут. Сам видишь, не справляются.

— Зато я им доверяю!

— Пасюк, — ласково проговорил я, — Давно хотел тебе сказать, и вот случай выпал: иди ты лесом, сволочь распоследняя. Сам знаешь, нет на мне вины. Оружие не отдам, потому что нет у меня к таким как ты доверия — задёшево продашь! Если так хочется — попробуй забрать. Можешь пристрелить меня, только потом сам ищи дорогу к эшелону. Или тебе не надо? Ржавыми ножами думаешь революционный порядок наводить?

Пасюков фыркнул, показалось, что в его взгляде мелькнуло одобрение. Барачник ненатурально рассмеялся.

— Ладно, — сдал он назад, — погавкались, и успокоились. Нам одно дело делать. А что, может, мы и сработаемся?

— Я то не против, — ответил я с готовностью. — Но мне нужны гарантии. Сомнительно мне, что после того, как я проведу вас к эшелону, останусь живым.

Если подумать, не в том я положении, чтобы грубить Пасюку, но смотрел я на него, а пальцы сами автомат поглаживали. Что, если решить вопрос раз и навсегда? Очередь, ещё одна, и нет революционеров! Показалось — это лучшее, что я могу сделать для Посёлка, но… мы думаем, что смелые, что, когда наступит момент… вот он — этот момент. Дальше-то что? Мысли всякие: ничего, мол, так не решить, этих не будет, другие останутся. И, главная мысль: хорошо, допустим, повезло, допустим, получилось. Тогда, скорее всего, и меня вслед за ними отправят на тот свет! Просто так из Посёлка уйти не дадут. А если сумею улизнуть, то обратно вернуться не получится. И для кого тогда эти подвиги?

Видно, Пасюков почуял мои терзания. Его лицо расплылось в наглой улыбке. Дескать, давай, парень, вот он, твой шанс! А если не можешь, к чему понты? Ну и смотри, ну и лыбься! Сейчас и ты ничего со мной не сделаешь, я тебе нужен. И, желательно, целенький, обласканный и максимально лояльный. А потом… потом ты мне припомнишь, всё припомнишь: и то, что было, и то, чего не было — но мы ещё посмотрим, как масть ляжет.

Поиграли мы с Пасюком в гляделки, тем и кончилось. Война войной, но у каждого в этой войне свои интересы.

Мухомор виновато застыл у двери, оберегает жизнь хозяина. Пасюков, потеснив Асланяна, вальяжно расселся за столом, и стал задавать мне вопросы. Впрочем, спрашивал недолго.

— Иди отдыхать, герой, — сказал он. — Завтра начнём работу. Думаешь, всё же сработаемся?

* * *

Вышел я на крыльцо, и сам себя поздравил с тем, что не сотворил непоправимого. Жизнь кажется особенно желанной, когда, после наполненного свечным чадом и запахом портянок помещения, снова вдыхаешь ночную свежесть и прохладу.

Я ещё раз попытался услышать лес, и опять тщетно; лишь усилилось ощущение, что меня завернули в колючую, едкую и смрадную вату.

— Ты, Олежка, в ментовку лучше не ходи, — виновато засопел подошедший сзади Мухомор. — Там ваших нет. Теперь мы там живём. К тебе обязательно прицепятся.

— И куда мне?

— В больницу. Твои дружки сейчас там.

Всё равно, где переждать остаток ночи. С утра, едва начнёт светать, уйду; какой смысл жить в доме, в котором хозяйничают крысы? Наверное, и мне тут найдётся местечко, скорее всего, это будет достаточно уютное место, но уютно мне будет лишь до тех пор, пока я нужен Пасюку. Только дело в том, что это и мой дом!

Оружия хватает, и знаю, где взять ещё. Людей бы побольше, тех, кому новые порядки поперёк горла. Найду Терентьева и Захара, тогда и посмотрим.

Так я думал, шагая по безлюдной тихой улице. Донеслись привычные звуки. В бараках пьяные голоса заорали песню, забрехала собака. Это далеко — на поселковых окраинах. А здесь — тихо и безопасно.

Главный вход в больницу раньше всегда был открыт. Теперь — иные времена. Я постучал. Тишина. Я собрался долбануть ногой, но сонный голос из-за двери произнёс:

— Какого чёрта припёрся? Вали отсюда!

— Эй, — ответил я, — сестричка, не гони. Пусти обогреться.

Клацнул засов, из дверного проёма в сырую тьму выплеснулся тёплый свет фонаря. Ольга взвизгнув, повисла у меня на шее.

— Живой, Олежка, — сестра приникла ко мне. — Вернулись! Молодцы!

— Я один, — сказал я, глупо улыбаясь. — Да не лапай ты меня. Грязный я. И мокрый.

Ольга моментально стала обычной — ершистой и насмешливой.

— Да, — поморщилась она, — разит от тебя… Ну, пошли, чего встал?

Нашёлся обмылок и ведро тёплой воды. Я привёл себя в человеческий вид, тут и друзья собрались. На столике появилась нехитрая снедь. Сигареты разошлись на ура. Я махнул полстаканчика за успешное возвращение, да полстаканчика за тех, кто из леса не вернётся, помянул Антона с Лешим. Сначала мне взгрустнулось, а потом я сомлел. Перед товарищами неудобно: хорошо сидим, народ хочет послушать, что скажу, а я голову на руки уронил, дремота одолела. Ольга поняла.

— Завтра наговоримся, — сказала она. — Видите, человек засыпает. Пошли ко мне, братишка.

Поднялись мы в небольшую, захламлённую разными ненужными вещами, каморку на чердаке. Убранство — дырявый, с торчащеим из прорех сеном, матрас на полу. Вместо подушки старый ватник. Я, не разуваясь, бухнулся на это царское ложе. Если честно, спать хотелось не сильно — вполне можно перетерпеть. Был нужен повод, чтобы выбраться из-за стола; пьянка могла затянуться до утра. Что я, друзей-приятелей не знаю?

И врать надоело, а друзьям тем более ни к чему, только за столом от расспросов никуда не денешься. Конечно, в этих парнях я нисколечко не сомневаюсь. Я и в Сашке не сомневался…

Лёжа на матрасе, я спокойно рассказывал единственному человеку, которому полностью, до конца, верил, что со мной произошло.

— Видно, пришли подлые времена, — выслушав меня, сказала Ольга. — Всё наизнанку. Барачники назвали себя ментами, вместо Захара теперь Пасюк! Понимаешь? В милиции — бандиты! Ментов больше, а порядка меньше, потому что такой мент хуже бандюка, он и сам беспредельничает, и дружков барачных покрывает. А те и рады. Обнаглели! Да людей от ментов спасать надо! Такая ерунда, Олег, у нас приключилась. А Сашка, конечно, сволочь.

Ольга махнула рукой.

— Не переживай, — сказал я, — наверное, как-то утрясётся.

Хотя понимал — не утрясётся. Степана утром повесят в назидание тем, кто ещё не осознал, что новый порядок — всерьёз и надолго. То есть, со временем как-то наладится, но до тех пор ещё дожить надо.

— Представляешь, — Ольга невесело улыбнулась, — Пасюк хочет, чтобы мы вкалывали на свинофермах. Мол, теперь начинается другая жизнь, всё будет по справедливости. Говорит — раньше менты кровь народную пили. У новой власти доверия к бывшим нет. Хотите жрать — работайте, и скажите спасибо, что прошлые грехи вам не припомнили. А не хотите — воля ваша, подыхайте с голодухи. Как будто я больше ни на что не гожусь — кроме как за свиньями убирать! А кушать хочется. Ещё немного, и соглашусь подтирать свиные задницы. Такие дела, братишка.