Константин Волков – Из блокады (страница 55)

— Да ну! — изумился я. — Неужели тайком? Первым делом к вам и пришёл. А остальные решили в лесу переждать, потому что испугались. Увидели, что сделал с Сычом этот ваш комитет спасения, и меня вперёд отправили. Чтобы, значит, разузнал, что и как, и можно ли домой возвращаться.

— А что там с этим… Сычом? — поинтересовался Асланян. — Его Терентьев осудил, причём тут мы?

— Ещё скажи, что это Терентьев ему глотку перерезал, и кровью на стене расписался, мол, это сделал ревкаэсп.

— Ничего такого не знаю, — толстые пальцы Асланяна сжались в кулаки, — Твои головорезы самовольничают, а Пасюков?

— Не головорезы, Артур, и не мои. Теперь это наши люди, — не стал отказываться Пасюк. — Может, они, а может, и не они. Может, и вправду, Терентьев? Разобраться бы надо… посылал я ребятишек Хозяина искать, тут скрывать нечего. Но в лесу они не очень ориентируются, быстро вернулись. А если Сыча повстречали, могли в запале перестараться, дело понятное. Расспрошу я их.

— Да уж, расспроси, — сказал Асланян, опустив голову, — много себе позволяют! Я начинаю сомневаться, можно ли таким доверять охрану Посёлка?

— Может, и нельзя, — усмехнулся Пасюков, — но других у меня, понимаешь ли, нету. Зато теперь они при деле. Пусть лучше порядок наводят, чем беспорядки устраивают. Верно?

— Ладно. Мы это потом обсудим, без посторонних. А Олега в подвал, дадим ему время подумать.

* * *

В камере ничего не изменилось; здесь мрачно, сыро и зябко. Но теперь я не один; на шконке, что возле окна, кто-то спит, замотавшись в одеяло. Когда дверь, закрываясь, громыхнула, человек, подхватился и уставился на меня. Он-то привыкшими к полутьме глазами сразу разглядел, кто перед ним.

— Олег? — услышал я голос Степана. — Ну и славно, что живой. Тебя за мной прислали?

— Здравствуй, Степан, — я присел на свободную кровать, тотчас навалилась разбавленная усталостью тоска. — Не за тобой я. Я сам по себе.

— Понятно, — Степан лёг, и снова замотался в одеяло.

Я безразлично разглядывал стену. Рассвет выкрасил оконце под потолком в тускло-серый цвет, на светлеющем фоне прорисовалась решётка. Порыв ветра швырнул в стекло пригоршню дождевых капель, дохнуло сквозняком. Я стянул мокрую одежду и, укрывшись одеялом, лёг на свободную кровать.

Сначала в камеру ввалились полиционеры: двое встали по углам, ещё один — рядом с дверью, и лишь потом зашёл Пасюков. Клацнули затворы автоматов, ёкнуло в груди, показалось — сейчас превратят нас в дырявые мешки с фаршем. Степан сел и ухмыльнулся:

— Ну, ты, который справа, запамятовал, как тебя кличут.

— А тебе что за дело? — барачник опустил автомат, и стал поправлять сползшую на запястье красную повязку. — Ну, Бульдогом называют, потому что фамилия Булькин.

— Это тебя не по фамилии, это тебя по морде назвали. Короче, шавка, ты поаккуратнее с оружием. На дружков не направляй — оно пальнуть может.

— Рычишь? Ну, рычи, пока живой, — разрешил Пасюков. — Недолго тебе осталось.

— Я-то готов, — Белов, неспешно натянул сапоги. — Пошли, что ли?

— Торопишься? — ухмылка Пасюкова сделалась ещё шире. — А ты не торопись, ещё чуток обожди. Поживи немного, я разрешаю. Не меня благодари, а погоду. На улице ливень, а мне интересно, чтобы все посмотрели, как вас вздёрнут. Новая власть о людях заботится, негоже их выгонять под дождь. Мы ведь не торопимся, правда? И щенку твоему, Олежке, дадим время подумать. А как дождичек стихнет, глядишь, обоих и оприходуем. Представляю, как вы рядышком висите, ножками дрыгаете. Ох, и красотища!

Пасюк гоготнул, и, глядя на него, засмеялись полиционеры.

— Зачем же припёрлись? Ходют, спать мешают, — Степан, швырнув сапоги на пол, вновь закутался в одеяло. — Чего ржёте, уроды? Вы сейчас пришли к смертникам, понимать должны. Нет мозгов, так имейте хоть уважение.

— А не боишься, что мы тебя, за твой гнилой базар, поимеем? — ухмыльнулся Пасюков. — Порадуешь хороших людей напоследок!

— Попробуйте, — ответил Степан. — Смелее. Подходи по одному. Первому глотку порву, а с остальными, как получится. Вы меня знаете!

— Что ты с этой сукой цацкаешься? — спросил один из полиционеров. — Кому этот сморчок теперь нужен? Не о чем с ним базарить. Пошли отсюда.

— Слышишь, Стёпа, как тебя люди называют? — усмехнулся Пасюков. — Сукой, понимаешь, называют, а ты и есть сука! Жил сукой, и сдохнешь сукой! Когда-то мы тебя уважали, а ты наплевал на нас, и под Хозяина лёг. Не сразу тебя раскусили, а через это многие правильные люди жизни лишились. Подставу с бунтом я тебе не прощу! Всё бы простил, но это — никогда! Самого-то совесть не мучает? Получил ты кусочек хозяйского пирожка, и что? Стал счастливее? Бог видит, я дождался справедливости, а ты, считай, уже покойник. Жалеешь, наверное, что Хозяин меня, вместе с другими, тогда не грохнул?

— Тебя? — Степан засмеялся, — да кому ты был нужен? Гавкал, а укусить не мог. Ты и сейчас такой; пыжишься, норовишь побольнее тяпнуть, а не знаешь, как ухватиться. Если хочешь знать, это я присоветовал Хозяину до поры тебя не трогать. Если мужик правильно жизнь понимает, он с таким, как ты не свяжется, а те, кто не разобравшись, пошли за тобой, быстро ноги сделали. Зато разбежавшаяся из лагерей и уцелевшая в лесу шушера вся к тебе и сползлась. Надо было её прихлопнуть, да кровавое время закончилось. Может, и стоило тебя урыть по-тихому, но Хозяин запретил, сказал, что нельзя строить жизнь на беспределе. Велим людям закон соблюдать, значит, и сами должны. А законно к тебе, крыса ты подвальная, подступиться не получилось. Осторожный ты, по-крупному не палился, всё чужими руками норовил сделать. Подставлять других мастак, а сам так и помрёшь чистеньким.

— Все когда-нибудь помрут, — сказал Пасюков, — только, по всему получается, что я перед этим напьюсь на твоих поминках.

— Напейся-напейся. Можешь и меня порадовать, упиться до смерти. Я нормально пожил, чего мне переживать? Говоришь, в крови я испачкался? Даже ты не представляешь, сколько на мне крови, замаран по самую макушку. И, знаешь, совесть не мучает. Если б не я, другому бы пришлось, иначе бы вы всё тут в крысятник превратили.

— Понятно, — брезгливо сказал Пасюк. — Теперь под идейного косишь? Не корысти ради, а светлого будущего для… тем более, не о чем с тобой говорить; ты — враг новой власти, значит, будешь уничтожен. А Олежке, может, и дам шанс. Убийц, конечно, жалеть не стоит. Завалил невинных людей, по любым законам, и вашим, и нашим, ему виселица полагается. Но, с другой стороны, революции он не враг. Оступился, бывает! Сильная власть должна уметь прощать. Может, дать ему возможность исправиться, доказать преданность ревкому? Не знаю, как быть? Жизнь — штука сложная, да, Олег?

— Что ты ко мне прицепился-то?! — до этого я потерянно слушал перепалку, до меня медленно доходило, что они собрались и меня того… на виселицу. Меня! Олега Первова вздёрнуть при всём честном народе! Молчал я, молчал, а тут прорвало: — Получается, я зря ходил в лес?! Как ещё доказывать?!

— Не ори, — одёрнул меня Пасюков, — Не поможет. В лес тебя не я послал. Сходил, прогулялся, и ладно, а мне с того, какой прок? И без тебя найдётся знающий дорогу человек. Ты, вроде, и ни к чему.

— Олег, не спорь, бесполезно, — сказал Степан. — Он всё решил.

— Вот, — Пасюков назидательно поднял вверх указательный палец, — послушай бывалого человека. Он тебе объяснит, что к чему в этой жизни. От тебя теперь ничего не зависит, вот и не разевай пасть на тех, кто будет решать. Понял?! Ну, ладно, господа, отдыхайте. Вечерком увидимся, тогда уж и попрощаемся.

— Гад. Покоя от него нет, — проворчал Степан, когда за Пасюковым и его шавками закрылась дверь. — По три раза в день приходит, нудит и нудит, нудит и нудит — все мозги вынес! лучше бы дал пожрать. Эти революцьонеры так увлеклись своей революцией, что, иной раз и покормить забывают!

Степан угадал, мы остались без завтрака. Вспомнили о нас ближе к обеду. К тому времени я рассказал о походе к эшелону и о том, как меня угораздило попасть в тюремную камеру. Мы лежали, каждый на своей кровати, говорить не хотелось, да и не о чем было говорить.

А потом Сашка Зуб принёс котелок с тушёным мясом и картошкой. Белов обжигаясь и шипя, запихал картофелину в рот. Есть не хотелось. Какая еда? От запаха пищи едва не выворачивает наизнанку. Я заставил себя сжевать показавшийся невкусным и жилистым кусок свинины.

— Знаешь, Стёпа, — начал Зуб, — Как-то неправильно получается.

— А мы и не заметили! — прошамкал Белов набитым ртом. — Менты сидят в тюряге, а пасюки их стерегут. Сам-то ты кто? Ещё мент, или уже окрысился?

— Да не о том я, — раздражённо прервал его Сашка. — Я про тебя говорю. Ты всегда чуял, на чьей стороне сила. Так почему сейчас не с нами?

— Понимаешь, Саша, — ответил Степан. — В этот раз меня забыли спросить, сразу во враги записали. Кстати, с вами мне, в любом случае, не по пути. Я с Пасюком и не присяду на одном поле.

— При чём здесь Пасюк? — вскинулся Сашка, — я говорю про Асланяна.

— Асланян? — удивился Белов. — А при чём здесь Асланян? Мне показалось, у тебя с Пасюком дела.

— Этот нам помогает, и только! Не в нём дело, и не во мне, и вообще ни в ком! Надо было что-то делать, и Асланян сделал! Но Асланян один не справится, ему помощь нужна. Понимаешь?