Константин Волков – Из блокады (страница 57)

Когда за Сашкой, хлопнув, притворилась дверь, и, царапнув по нервам, визгливо проскрежетал засов, навалилась тоска. И раньше было не до веселья, а тут накрыло с головой. Не совсем я тёмный, читал, что когда-то люди за свои убеждения готовы были и в огонь, и на плаху, и из окопа в полный рост. Моё им всем уважение, только сомневаюсь, что у меня так получится. Вот какое дело: я всегда просто жил, и этого мне было достаточно. Легко понять: кто друг, тот и хороший, а кто пытается обидеть меня или моих друзей, те, стало быть, плохие. Вот и всё, что я могу сказать о своих убеждениях. Стоит ли ради такой ерунды на плаху-то?

А ещё мне только что попытались объяснить, что те, кого я считаю плохими, на самом деле тоже хорошие. Во всяком случае, не такие уж и плохие, потому что не для себя они стараются, а для Посёлка. У меня не хватает опыта, чтобы судить, правы они или нет, и я даже готов осторожно согласиться, что — если посмотреть на это под определённым углом! — где-то и в чём-то правы, Тогда, выходит, это я ошибся?

Получается, всё зависит от точки зрения, только моя точка зрения несовместима с пасюковской! То есть, я готов договариваться, а они — едва ли! Значит пасюковская точка зрения в итоге победит. По идее, об этом не стоит переживать, потому что до того момента я не доживу — а, поди ж ты, переживаю, да ещё как!

Не даёт окончательно расклеиться, ещё одна мысль: а вдруг доживу? Зачем я Пасюкову мёртвый? Ни зачем. Хотя и живой тоже, вроде, ни к чему. Но барачник сам говорил, что есть для меня варианты. Опять же, и Сашка что-то такое Степану посулил. Хочется верить, что не всё сегодня для меня закончится. Пусть я для Пасюка лох, а для его дружков, и того хуже — мент-беспредельщик, замочивший корешей. Потому, если мне разрешат пожить, жизнь эта будет трудной, и, скорее всего, недолгой. Но всё же…

А жить хочется не просто так, хотя и просто так тоже хочется. Но теперь я нашёл причину, чтобы ни в коем случае не умирать, потому что у меня вдруг появилась цель. Сейчас объясню: старый-престарый дядя Дима выглядит здоровее наших сорокалетних мужиков. У него многочисленное потомство, а мысль о том, что это лишние рты даже не приходит ему в голову — Мир большой, еды и места хватает всем! А если всем, может, и для нас отыщется маленький уголок? Чужаки отлично чувствуют себя в лесу, никто их не пытается истребить. Наверное, и мы так сумеем! Пусть, не совсем так, пусть по-другому, нужно лишь придумать — как, и тогда всё, что говорил Сашка, больше не будет иметь значения. Кому придумывать, как не мне, с моими новыми знаниями и умениями? А времени на придумывание и нет. Значит, я должен выжить, должен выжить, должен…

Я беспокойно метался по камере. Пять шагов в одну сторону — стена, пять шагов в другую — стена.

— Сашка же нормальный мужик… раньше был, — не выдержав, начал я. — Степан, почему он так сделал? Видно же, сомневается он…

— Ты его пожалел, что ли? А ты не жалей, — ответил кум. — Чего их, сволочей жалеть! Тем более — идейных сволочей. Эти на всё готовы: мол, чтобы другие жили счастливо, кому-то надо в крови перепачкаться. Знаю таких психов, сам такой.

Пять шагов в одну сторону, пять в другую…

— Степан, ты не из подлости, ты ради Посёлка, это же — другое.

— Другое, говоришь? Наверное, другое. Только бывало, особо поначалу, такая жуть разбирала — хоть вены грызи. Я этих приступов пуще смерти боялся, думал, свихнусь, а потом привык, даже во вкус вошёл. Когда тебя уважают, по крайней мере, опасаются, это, я скажу, многого стоит. Это затягивает. А Посёлок двадцать лет продержался, значит, всё правильно мы с Терентьевым делали. Сейчас начнут болтать про нас всякое, но это для того, чтобы заморочить поселянам головы, от себя людское недовольство отвести, и на других вину переложить. Люди-то со временем разберутся, думаю, что разберутся.

Наверное, Степан знает, о чём говорит. Хорошо ли, плохо ли, он достаточно пожил, и эту самую жизнь со всех сторон разглядел. Только мне от его слов не полегчало, наоборот…

— Ты сам-то как в Посёлке оказался? — спросил я, отмерив очередные пять шагов. — За что сидел?

— Зачем тебе? — усмехнулся Степан, — хотя, и скрывать тут нечего. Гада одного замочил. До сих пор жалею, что нельзя ту сволочь оживить, а потом снова медленно удавить. Мало для некоторых одной смерти-то… Я сам к ментам явился. С повинной пришёл, так сказать. Не потому, что совесть заела, просто знал — всё равно поймают. Значит, отмотал я больше половины, стал задумываться о том, как пойду на свободу с чистой совестью. Тут оно и случилось, начался беспредел — испугались все, и озверели. Если бы не Терентьев, всё бы и кончилось! Объяснил мне Хозяин, что хороших людей обижать не позволит, если нужно, не побоится и кровь пустить, не свою, зэковскую. Благо, теперь он — самая главная власть в Посёлке, а, может, и на всём белом свете. На Земле больше не перед кем отчитываться, а насчёт Бога возникли сильные сомнения… но, конечно, заключённых убивать не дело — тоже люди. Этот вариант остаётся на крайний случай. А чтобы такой случай не наступил, нужно всего-то заткнуть десяток человек. На самом деле, особых проблем не возникло, на зонах тоже люди, они, как и все, просто хотели жить. Баламутов было совсем немного. Кого-то я сумел убедить, а от кого-то пришлось избавиться. Нет, избавиться — не обязательно убивать, тут по-разному можно. Как это сделать, Терентьев предоставил решать мне, а со своей стороны, обещал не сильно интересоваться тем, как я это сделаю. Поработал я неплохо, даже на бунт народ подбил, вот и появился у Хозяина повод выставить из Посёлка самых несговорчивых. Хорошо получилось… А когда я в открытую к Терентьеву перебежал, прежние дружки всё про меня поняли. Не простили они — такое не прощают. Двадцать лет я ждал заточку под лопатку, потому что, как ни поверни, получается, что я сука и тварь распоследняя. Только ручонки у пасюков оказались коротки, чтобы до Белова дотянуться. Но теперь уже всё… теперь достали.

Степан замотался в одеяло с головой. А я продолжал ходить от стены к стене.

Пять шагов в одну сторону, пять в другую…

— Слушай, не маячь, — сказал Степан. Я прилёг на кровать. В ушах — будто колокол звенел, этот гул разогнал все мысли. Я пустой, меня выжали, высушили и выбросили. Сил нет, а лежать не могу, движение хоть немного скрадывает беспокойство и прогоняет озноб. На какое-то время я перестал воспринимать происходящее: после бессонных ночей одолела чёрная дрёма, и взбудораженный разум отключился. Только что я шагал от стены к стене, и вдруг оказалось, что приблизился вечер. Меж двумя этими точками во времени — пустота. Голову заполнила свинцовая тяжесть, озноб измучил тело, а во рту сделалось горько и сухо. Я встал и на ослабших ногах подошёл к двери.

— Дайте воды, — попросил я.

— Потерпишь, не помрёшь, — тут же откликнулись на просьбу, а потом раздался довольный гогот. Когда отсмеялись, сообщили: — Недолго тебе мучаться. Дождик, вроде, кончился. Значит, сейчас народ соберётся, тогда и пойдём.

— Это хорошо, — сказал Степан. — Устал ждать.

Я заколотил в дверь, ответа не последовало, и я вернулся на кровать. От окна сквозило, я, натянул так и не высохшую куртку, а поверх неё намотал одеяло. Дверь немного приоткрылась, в щель просунулась рука с кружкой воды.

— Эй, — позвал Мухомор, — если кто у двери, пусть отойдёт. Дурить не будете? Тогда я вас табачком угощу.

— Это по-людски, — обрадовался Степан. — Этого я не забуду. Ты, Михаил, доброе дело затеял. Заходи, не съедим.

— Эй, Мухомор, с ума сошёл, табак на жмуров переводишь? — раздался тот же голос.

— Тебе то что, Солёный? — огрызнулся Мухомор. — Не твоё отдаю, а своё. А со своим что хочу, то и делаю.

— Ну-ну. Ты, значит, добренький, а мы — дерьмецо? Посмотрим, что скажет Пасюк.

— Беги, стучи. Только не придумано закона, чтобы людей перед смертью мучить. Полагается им воду попить, да табачок покурить, вот и пусть.

И Мухомор зашёл в камеру.

— Трубка у меня одна. Я уж вам её раскурил, а вы сами решите, кто первый будет дымить, да пошустрее давайте, — барачник всё оставил на полу возле двери. — Ну, как накуритесь, постучите.

Я жадно схватил кружку, вода оказалась противная и тёплая. Может, из-за горечи во рту почудилось, что у неё гнилой привкус. Сделав несколько больших глотков, я передал кружку Степану. А тот дымил трубкой. Пусть курит, я пока не хочу. А водички бы ещё попил…

— И подумать не мог, — Степан выдохнул клуб дыма, у меня запершило в горле, и я тут же закашлялся, — что когда-нибудь понравится курить нашу махру — та ещё дрянь. А вот, поди ж ты, как хорошо!

Я опять уселся на кровати, закутав себя одеялом. Несколько дней назад точно так же… кстати…

Я сунул руку под матрас, там пусто. Неужели, кто-то нашёл? Постель на пол…

— Клопов решил погонять? — съехидничал Степан.

Вот! Куда засунул, там и лежит, меня дожидается. Заляпанное бурым лезвие застряло меж кроватных пружин, к рукоятке присохла грязь.

— Может, пригодится? — спросил я.

Кум выхватил нож, а вместо него всучил мне трубку.

— Смешно, — задумчиво наморщив лоб, сказал Степан. — Я сам этот нож сделал.

— Ты же мне и подарил, — ответил я. — Не помнишь, что ли? Если бы не он, может, и не отбился бы я от пасюков.