Константин Волков – Из блокады (страница 50)

— Такие дела, — глухо сказал Партизан. — Олег, ты тоже не знаешь, кто этот ревкаэсп?

Я помотал головой и сглотнул подкативший к горлу комок. Одолела оторопь. Снова заскреблась ледышка, теперь где-то под сердцем. Такой жути я и в лесу не чувствовал. Что лес? Про него я понял: он может убить, но, скорее всего, если ты один, и не слишком испуган, и не посмотрит в твою сторону. А здесь побывали люди. Не лесные твари, не чужаки, а наши, поселковые — больше некому! Ты же хотел домой? Значит, добро пожаловать!

— А ты, Саша, может, всё-же знаешь, что это за "ревкаэсп" такой?

— Нет, Петя, не знаю — Зуб покачал головой. — Наверное, Леший до Сыча добрался!

— Ты ерунду не пори, — сказал Партизан. — Сам видишь, Сыч давно остыл. Не сегодня его прибили, это точно. Такие дела, орлы. Значит, что? Значит, сделаем так! В Посёлок я схожу один, посмотрю, что к чему. А ты, Савка, забери у всех оружие, потому что тебе я пока ещё доверяю… Ты за ними внимательно смотри…

— Нет, Петя, не так, — возразил Сашка. — Будет лучше, если ты сам отдашь ружьё.

— Че-е-его? — глаза лесника сделались большими-пребольшими, лоб прочертили глубокие морщины. Видно, Партизан попытался сообразить, как можно решиться предлагать ему такое, да так и не понял.

— Отдай, говорю, ружьё!

Тут лесник заулыбался:

— Ружьё, отдать? Тебе, что ли? На!

И Партизан, сняв дробовик с плеча, ткнул стволы в Сашкину грудь. Но Зуб держал автомат наготове, негромко клацнул предохранитель, и ствол "калаша" уставился в живот Партизана. Люди замерли, ощерясь, словно звери.

— Олег, — скомандовал Сашка, — возьми у него ружьё.

Я сделал шаг к леснику, но — стоп! Какого чёрта! Что, вообще, происходит?

— Ну же, арестуй его. Он враг Посёлка!

Я распахнул рот, и захлопал глазами; полный ступор и паралич умственных способностей. Одно дело, когда приходится воевать с лесными тварями: легко объяснить, что ими движет — им кушать хочется! А как быть, если люди, прошедшие вместе через разные-всякие передряги, ни с того, ни с сего загорелись желанием прибить друг друга? Сразу и не сообразишь! Словом, растерялся я. Хорошо, думаю, если пар выйдет, ребята успокоятся, и попытаются договориться. Лишь бы палить сгоряча не начали! Главное, непонятно мне, почему дело таким образом повернулось. А раз непонятно, то и влезать преждевременно.

Сашка смекнул, что помощи от меня не дождётся.

— Партизан, — сказал он, — Положи оружие, по-хорошему прошу! В Посёлке решим, что делать. Учитывая твои заслуги…

— Вон как, значит! Заслуги мои, говоришь, будете считать? Знаешь, сколько у меня этих заслуг? Тебе за три жизни столько не заслужить. Мне одно интересно, ты в любом случае собирался меня прикончить?

— Положи ствол!

— А Леший тебя, гадёныша, сразу понял, потому как чутьё у него на всяких гадов. "Чую, — говорил, — та ещё сволочь. У него с Пасюком дела. Ты глаз с этого мента не спускай". Предупреждал, а я, дурак, посмеивался, думал, до смертоубийства не дойдёт. А ты, значит, на всё готовый? Надо было тебя по-тихому мочить; мало ли что в лесу случается? Сдох, и сдох; светлая память герою. Мне рук марать не хотелось, а Лёша тебя пожалел. Ты-то его жалеть не стал…

— Считаю до трёх! Раз…

— Следы в грязи твои, а не Лешего. Слишком они глубокие. И не косолапил ты, а подволакивал ноги. Ты труп на руках нёс?

— Заткнись, и клади ружьё. Два…

— Не пойму, зачем ты броневик сломал? Или это Леший сделал, чтоб тебе не достался?

— Три!

Партизан ехидно ухмыльнулся, мол, что же не стреляешь, кишка тонка? Тут Зуб и выстрелил. Но за миг до этого на него со звериным рыком бросился Савелий. И всё перемешалось: грохот автомата, горячее жужжание в воздухе, шлепки вонзающихся в деревянную стену пуль, вой случайного рикошета, едкая пороховая гарь и грязная брань.

Савка жестоко пинал Зуба, тот не сопротивлялся. Он скорчился на полу, закрыв голову руками, на его тело сыпались тяжёлые удары.

Партизан перестал ругаться — лишь невнятно бормотал. Одной рукой он зажимал рану — одежда на животе пропиталась кровью — другая рука ещё держала ружьё. Партизан не оставил надежду пристрелить Сашку, да вот беда — перед Сашкой, мешая прицелиться, маячил Савелий. Лесника шатало, ствол ружья рыскал из стороны в сторону, слабеющая рука опускалась. Пальцы разжались, оружие клацнуло об пол, и рядом осел Партизан.

Когда я вязал Сашке руки, тот не сопротивлялся. Шатаясь и спотыкаясь, он поковылял в избу. Савелий уложил на кровать Партизана. Лесник побледнел, его губы беззвучно шевелились. Профессор, как мог, обработал, и перебинтовал рану. Механик замызганной тряпкой вытер испарину со лба раненного друга.

— Как он? — спросил я, хотя сам прекрасно видел, как.

— Нужно в Посёлок, операцию, — пробормотал Архип, — пуля навылет, а что внутри, я не знаю! Давай надеяться.

* * *

Мы за столом, лицом к лицу. Сашка выпрямился, осанка почти гордая — это оттого, что руки прикручены верёвкой к спинке стула. Плохо Зубу, крепко досталось ему от Савелия: то головой замотает, будто стряхивая дурноту, то сцедит на пол переполняющую рот кровавую слюну.

Я стараюсь расслабиться, но меня трясёт. Я уставился Сашке в переносицу; нужно, чтобы он отвёл глаза, хотя бы сморгнул, но тот лишь улыбается краешками разбитых губ, словно говоря: слабоват ты ещё играть со мной, прожжённым ментярой в гляделки. Я от его нахальной ухмылки ещё больше нервничаю, а он, видя это ещё нахальнее ухмыляется.

— Саша, — я сжал потные ладони в кулаки, — что за ерунда?

— Эх, Олег, Олежек, — Сашка обнажил перепачканные кровью зубы в улыбке, на раздувшейся губе набухла алая капля, — ты ничего не понял? Партизан, и тот понял. А Леший вообще не в меру догадлив… был… Партизан, он же висельник. Ему прямая дорога в ад. Считай, что я исполнил отсроченный приговор. Ещё вопросы есть?

— Значит, и мне… пулю? — я попытался одолеть навалившееся чувство беспомощности. Опять всё складывается не так, как мечталось, совсем не так… — Меня тоже приговорили к вышке.

— Не пори ерунду. Ты — мент. Делом доказал! Кто тебе эти бандюки? О Посёлке думай! Главный для тебя вопрос: ты с кем? Если со мной, я замолвлю словечко, и всё будет хорошо. Если нет — лучше не возвращайся. Хозяин не заступится… нет Хозяина. И кума нет… Такие дела, друг!

— Подожди, Саша. Что с Терентьевым? — я ощутил, какое это гадкое чувство — беспомощность! Вокруг творится нечто, сулящее очередную порцию неприятностей, а я снова никак не могу повлиять на события. Куда-то иду, что-то делаю, временами кажусь сам себе героем, а в результате — оказываюсь, вообще, не при делах. Я спросил: — Откуда знаешь?

— Знаю.

— Вот зачем он ходил в броневик, по рации с Посёлком разговаривал, — догадался Архип.

— Брось, умник, — ухмыльнулся Сашка. — Я так и не сумел сообразить, как её настроить. Да и незачем, у меня своя. Не веришь? Посмотри в куртке.

Савелий обшарил карманы брошенной тут же, на полу, ветровки. Трубка, три пистолетных патрона, ещё какие-то детальки и маленький чёрный приборчик, немного похожий на дозиметр. Только это совсем другое, и предназначено для другого.

— Надо же, — удивился Архип. — Я думал, такие говорилки давно сдохли. И что, далеко слыхать?

— У Асланяна приёмник на вышке, — пояснил Сашка. — Ему слышно. А с этой штукой днём прямо беда, зато ночью работает. Еле-еле. Что надо я услышал. Тебе, Олег, скажу, а остальным незачем знать.

— Выйдите, — сказал я. Может, с глаза на глаз и разговор по-другому сложится, — Сычом, что ли займитесь. Прикопайте человека.

Люди без возражений, на ходу надевая плащи, побрели на улицу, и остались мы с Зубом вдвоём. Партизан, бледный и недвижный, вытянулся на кровати: то ли без сознания, то ли спит — он больше не в счёт.

— Что случилось, то и случилось, — начал Сашка, — когда-нибудь должно было. Они назвали это революцией… пусть так, слово, как слово, им нравится, а нам с тобой без разницы. Главное, что? Главное, больше нет Хозяина. И хорошо, что нет… Если подумаешь, сам поймёшь. Старым стал Терентьев, раньше и думать не смели на него тявкать! А Стёпка-волкодав? Держал народ в узде. Крепко держал, мог и в глотку вцепиться, но их время кончилось. Не хватает еды, одежды, некому работать, зато стариков и больных — девать некуда! Мы на грани голода. Хозяин не понимал… или понимал, да ничего не хотел с этим делать. Мы с тобой видим, что Посёлок гибнет. Ушёл бы Терентьев, дал бы власть тем, кто может принимать жёсткие решения… как он сам когда-то. Люди помнят, что мы выжили, благодаря ему… им скажи, молиться на него будут. Доживал бы в любви и уважении, так нет же, упёрся, и Захар с Клыковым за него. Разве против такой силищи попрёшь? Ждали мы удобного момента, да надеялись. А тут Партизан со своим эшелоном; если бы оружие досталось Терентьеву, считай, всё, сковырнуть бы его не получилось. На счастье, ты взбудоражил барачников. Умные люди потому и умные, что могут воспользоваться шансом, даже и минимальным. Будешь с нами, тебе за то ещё и спасибо скажут. Решай!

Легко сказать: "решай" — трудно решить. А Сашка смотрел исподлобья и ждал ответ.

— Кто эти умные люди? — спросил я. — Которые смогли воспользоваться?

— Главный теперь Асланян.

— Ладно, Асланян, так Асланян, — ничуть не удивился я. — Ты-то как оказался в этой компании?