Константин Волков – Из блокады (страница 23)

— Тебе многое придётся объяснить. Сумеешь? — потухшим голосом спросил Захар. И бросил Виктору с Игорем: — Уведите. Пока в камеру, а там посмотрим.

— Захар, — прошептал я, — ты что, Захар?!

Но тот уже отвернулся. Лежащий в грязи труп ему оказался важнее, чем я.

— Захар, — позвал я. — Вот рюкзак, а в нём — оружие. Ты проследи…

Я, сцепив руки за спиной, направился в Посёлок. Люди расступились. Кто-то сказал:

— Отмажется, гад.

Кто-то подхватил:

— Ничего ему не будет. Они своих не сдают.

* * *

Темно, лишь из-под двери пробивается зыбкий свет лампы. Он почти ничего не освещает, и пусть: какая радость смотреть на белёные стены и забранное решёткой окно? От щелястой оконной рамы под потолком веет влажным холодом, но даже постоянный сквозняк не выветрил доносящийся от стен запах сырости и плесени. В камере две кровати; я сел на ту, что дальше от окна — меньше дует. Какое-то время я смотрел на оранжевую щель под дверью, потом меня начала колотить дрожь. Прилечь бы.

Я стянул сапоги. Звякнул, упав на пол, нож — под матрас его…

Раздевшись, я повесил мокрую и грязную одежду на спинки кроватей — хотя в таком холоде едва ли просохнет. Что-то мне поплохело: знобит, трещит голова, в затылке — там, где налилась шишка, пульсирует. Я замотался в одеяло.

Вскоре Ольга принесла тазик с тёплой водой. Сестричка зажгла свечу, и, уходя, забрала грязную одежду. Я умылся.

Поздно ночью усталый Захар принёс немного еды. Мы вдвоём пили чай, и я отвечал на бесчисленные вопросы. Следом навестил кум. Этот ни о чём не спрашивал, лишь сказал: "ничего не бойся", и ушёл. Когда, наконец, меня оставили в покое, я, свернулся калачиком под одеялом, навалилась тревожная полудрёма. От резкого скрипа двери я встрепенулся.

— Собирайся, — Ренат положил на кровать выстиранную и высушенную одежду.

На миг подумалось — худшее позади, они во всём разобрались. Сейчас Захар для порядка взгреет, может, пару раз, для воспитания, двинет в зубы. Хотя, за что? Я за собой вины не чувствую. Но если ему хочется, то пусть… а потом — спать!

— Гражданин Первов, на выход, — голос монотонный, а сам Ренат потерянный: глаза спрятал, нахохлился.

Ольга нас дожидается у лестницы, в руках "калаш", а взгляд убежал в сторону. Понятно — ничего не кончилось, скорее всего — ещё и не началось как следует!

— Не дури, рыжий, ладно? — голос у Ольги зазвенел.

— Ладно, — покладисто сказал я, — куда идти-то?

— В правление. Трибунал собрался. Большой трибунал, в полном составе.

— Ничего себе!

— Иди, иди…

Я зашаркал по лестнице, с трудом передвигая ватные ноги. Что за нелепость? В голове не укладывается: я — преступник. Да, кого-то убил — и что теперь? Они сами хотели меня убить! Видно, прав Степан: ко всякому делу нужна привычка. К убийству — тоже! Вот и привыкаю потихоньку — переживаний особых нет, и совесть не гложет. Меня сейчас больше волнует предстоящий суд. Надо же, трибунал — вон как дело повернулось!

На улицу вышли — мне совсем подурнело. Возле участка народ столпился, человек пятьдесят или шестьдесят: мокнут под дождём, а в руках у некоторых горят масляные фонари. Когда я появился, загалдели. Раздались угрозы, нехорошие слова послышались. Из темноты прилетел ком грязи — шлёп! — по груди расползлась жирная клякса. Я отшатнулся, а ноги совсем ослабли… барачники, дай им волю, порвут на кусочки — так сильна их ненависть: я эту ненависть всем телом ощутил. Спасибо клыковским автоматчикам, выстроили шеренгу между мной и пасюками; если обстоятельства заставят, эти и стрелять начнут, у них не заржавеет.

— Посторонись! Дорогу, дорогу, — гаркнул Ренат.

Обошлось. Мы прошли сквозь толпу. Но я пообещал себе припомнить Пасюкову тот страх, что пережил в эти минуты.

Опять я в кабинете Хозяина. Духота и свечной чад. Запах курева и, почему-то, самогона. Терентьев за столом. Рядом — Асланян: уткнулся грушевидным носом в какую-то бумагу, глаза близоруко сощурились, пальцы густую бороду теребят. Кум, Захар и Клыков на лавке у стены. Народных судей сюда и не позвали — понятно, трибунал! Посторонним здесь не место.

Присесть никто не предложил. Я встал посреди комнаты, руки за спину, глаза в пол, и лицо виноватое сделал.

— Ну, говори, — тихо произнес Степан.

— Что говорить-то? — буркнул я. — Всё уже рассказано.

Асланян посмотрел на меня, тонкие губы брезгливо поджались. Что, не нравлюсь? Я и себе-то противен: мокрый, грязный и побитый.

— Не выпендривайся, Олег. Не к месту, — Захар неодобрительно покачал головой, и я стал рассказывать. Они слушали, уставив на меня пустые, пожалуй, даже равнодушные взгляды.

— Всё понятно? — спросил кум, когда я закончил. — У кого есть вопросы?

— Хочу кое-что уточнить. Можно? — Асланян, часто моргая, посмотрел на меня. — Ты, Первов, утверждаешь, будто нашёл у Суслика оружие. Пасюков говорит, что у Суслика оружия не было, что рюкзак с оружием ему подбросил ты.

— Я?!

— Ну, не я же! Конечно, ты. Свидетели есть!

— Какие свидетели? — опешил я.

— Такие свидетели! Пасюк… э-э-э, Пасюков видел у тебя рюкзак. Ты к нему заходил, не будешь отрицать? Он и увидел.

— Врёт, — растерянно сказал я.

— И дед Митрий врёт? Говорит, был у тебя какой-то мешок. Хотя и не уверен…

— Вот гад! Подожди, Артур Анастасович, как так — не уверен? Мы с ним долго бродили, и не уверен!

— Чего ты от дедушки хочешь? — хмыкнул Асланян. — Он по нужде сходить забывает… Пасюков видел, этого достаточно.

— Я ещё Сашку Зуба повстречал, — вспомнил я. — У него спрашивали?

— У него в первую очередь, — ответил Захар. — Говорит, кажется, не было рюкзака, но ручаться не может.

— Это Сашка-то не может ручаться? — совсем поник я, а потом сказал, будто за соломинку ухватился. — Ладно. Меня ещё Дуська видела. Может, она…

— Искали мы эту… — Захар усмехнулся, — как сквозь землю провалилась. Теперь, пока не проспится, не объявится. Когда ты её встретил, она была пьяной?

— В хлам, — сказал я.

— Значит, и незачем искать.

— Гундосый, и этот, второй, — подсказал я. — Из них столько всего можно вытрясти, если правильно поспрашивать!

— Это кто же тебе даст их трясти? — усмехнулся Захар. — Да нас сейчас и близко к баракам не подпустят, если только с клыковскими ребятами. Но тогда уж война! С них обязательно будет спрошено, но потом, когда немного успокоится. А с тобой уже сейчас надо решать.

— Идём дальше, — усмехнулся Асланян. — По твоим словам, ты задержал Суслика… то есть Суслопарова. За вами шёл Пасюков. Ты его видел?

— Никто за мной не шёл! — буркнул я.

— Это ты говоришь! А Пасюков утверждает, будто шёл, хотел выяснить, за что ты к Суслику прицепился, жаль, догнать не успел; может, и сумел бы тебе помешать. Пасюков видел, что Корнилов попросил у тебя прикурить, а ты его зарезал, потом убил и Суслика. Так?

— Не так. Я защищался!

— Допустим! А хмель-дурман у тебя откуда? Снова будешь валить на Суслика? Если мёртвый, значит, можно все грехи повесить? Так?

Тут я пуще прежнего струхнул — в лесу так не боялся! Сумел Асланян всё наизнанку вывернуть, свидетели у него, то да сё, а я доказать ничего не могу. Всем известно — любое дело можно и так, и эдак представить, но сейчас этот фокус проделывают со мной… Непонятно — зачем? Что-то в отношении ко мне поменялось? Ещё не знаю, что, но предчувствие паршивое. Почему-то, буквально, увидел, как петля на ветру покачивается.

— Не хотел Корнил прикурить, — вмешался Захар. — У него в кармане огниво лежало. И обломанный нож рядом с телом нашли. А лезвие в рюкзаке с оружием застряло, как и говорит Олег.

— Это ничего не доказывает. Может, забыл Корнилов, что у него есть зажигалка, а может, и вовсе табачком угоститься хотел? А нож, что нож? Корнилов защищался, когда Олег напал!

— Так защищался, что в спину засадил? — ехидно поинтересовался Степан. Асланян возражать Белову не решился, и тот продолжил: — Знаешь что, Артурчик? Я прямо сейчас найду в словах Пасюка тысячу неувязок. А если вы мне его приведёте, через час он будет говорить совсем по-другому. Всё расскажет, и про всех! Тебе интересно знать, где Суслик раздобыл пистолет и обрез? Я обязательно дознаюсь. Ты же здесь ни при чём, да, Артур?

— Ну, хорошо, — заговорил Асланян, ни на кого не глядя. — Давайте забудем про здравый смысл, и поверим Олегу. Он говорит одно, Пасюков — другое. Слова Пасюкова подтверждают очевидцы, у Первова очевидцев нет. И почему мы должны верить Первову?

— А потому! Пасюк найдёт в бараках сотню свидетелей. Не очевидцев, Артур — свидетелей. И цена им будет рубль за пучок, — ответил Степан.

— Ты сейчас что говоришь? Ты говоришь, если человек живёт в бараках, значит лжец? Зачем так плохо про людей думаешь?

— Брось, Артур. Ты сам прекрасно знаешь — в бараках действует неписанный кодекс. За нарушение продумана жёсткая система наказаний. Но это для внутреннего пользования, а если дело касается поселян, то и солгать не грешно, даже, наоборот — нельзя говорить правду, если это повредит кому-то из барачников.

— Пусть так. Пусть. Я сам не доверяю Пасюкову, — тихо проговорил Асланян. — Но как сказать это барачникам? "Не верю я вам, потому что вы плохие, недостойные люди", — так? Им-то всё ясно, они защищают свою правду! Пасюков сказал, что видел, как Первов зарезал Корнилова. Так почему барачники должны поверить нам? Докажи им, что Пасюков лжёт! Сумеешь? Ведь Первов, действительно, зарезал Корнилова!