Константин Волков – Из блокады (страница 25)

Ладно, продолжим изучать муравьиные дорожки на стенах, мохнатые кляксы плесени, густо облепившие потолок, и сухие трупики угодивших в паучьи сети насекомых. Какая разница, что делать, если от меня больше ничего не зависит? Разглядывать подгнившую и растрескавшуюся потолочную балку — занятие не хуже прочих.

Иногда получается задремать, но это до первого шороха; тогда я вздрагиваю, и какое-то время тупо смотрю в потолок; нужно несколько мгновений, чтобы осознать, кто я и где нахожусь.

Открыв в очередной раз глаза, я вспоминаю о заказанном в постель завтраке. Ни Сыча, ни еды.

— Эй, где тебя черти носят?! — позвал я, и, не дождавшись ответа, вновь стал разглядывать муравьёв, шныряющих по маршрутам, проложенным между островками плесени. Лишь бы снова не сорваться в истерику.

Скверно, когда однажды, скверным утром, ты вдруг оказываешься в скверном месте. Ещё хуже, что нет ни одной дельной мысли, как всё поправить. Я же хотел, как лучше, а вы… и, кстати, меня самого чуть не убили — это что, не считается? Как нагадившего котёнка, ткнули мордой, а потом — за шкирку и под зад. Ну, и ладно! Ну и… спасибо, что не повесили… а могли… могли же?

Когда за спиной, взвизгнув, закрылись ворота, я понял: в это мгновение у меня не стало ни дома, ни друзей, и даже завтрашний день у меня забрали, потому что одному в лесу уцелеть невозможно.

Лил дождь, за воротами шумели, долетала брань — Клыков орал и требовал, чтобы люди разошлись. Это их проблемы, отныне они меня не касаются, у меня куча своих. Смысла оставаться здесь никакого, первое, что приходит в голову, надо идти в Нерлей, да что-то ноги приросли к земле.

Сверкнула молния, а через секунду в небе громыхнуло, обрушился ливень. Голоса за воротами стихли. Вокруг чёрная муть, голубые блики высветили могильные кресты и стену леса за кладбищем.

Неожиданно из темноты появился Захар; похоже, не врут про секретные выходы из Посёлка. Захар молчал, во вспышках молний я видел его длинные и мокрые, прилипшие к лицу волосы, обвисшие усы, а вместо глаз — чёрные провалы.

— Вот… — Захар подал мне туго набитый рюкзак. — Еда, одежда, пистолет. На первое время хватит. И вот…

Автомат! Мне бы порадоваться такому подарку, да что-то нерадостно.

— Пойду я, ладно? — я побрёл во тьму.

— Только не дури! — бросил вдогонку Захар. — Дождись рассвета! Обойди Посёлок, и на север, по железке до Ударника. В третьей слева избе найдёшь Партизана и Сыча. Побудешь с ними, а там решим.

— Угу, — ответил я. В Ударник, так в Ударник, мне без разницы. Если разобраться, теперь недоповешенные бандюки — самая подходящая для меня компания.

— Не бойся, — Захар пошёл следом за мной. — Сиди в там, и жди новостей.

Я прибавил шаг.

— Дождись рассвета, чудило, — крикнул вдогонку Захар. Верно, некуда мне спешить. Но я почувствовал, что накатывает волна горькой истерики. Не хотелось, чтобы Захар видел. Лучше бы мне побыть одному. Авось как-нибудь перебешусь.

— Ты ещё спасибо Хозяину скажешь, — прилетело вдогонку. Я так и не понял, меня Захар пытается убедить, или себя. — Ты ещё… ладно, иди, удачи… жди новостей!

* * *

— На, лопай! А после займись чем-нибудь, — Партизан грохнул на табурет, стоящий перед кроватью, сковороду, в которой шкварчала тушёнка пополам с жареным картофелем, — хватит безвинного изображать! То Сыч нытьём донимал, то ты на мою голову свалился. Я не подписывался смотреть на ваши кислые рожи! Зачем мне такое кино?

Объяснил я Партизану, что не его дело, какая у меня рожа, кислая, или, может, сладкая. Не нравится — не ешь! И, вообще, валил бы ты, дядя, ко всем чертям!

Не повёлся лесник на дерзость, не порадовал скандалом, лишь рассмеялся в ответ:

— Куда ж ты меня гонишь? Я, между прочим, дома, это ты ко мне притащился, а не я к тебе. Приютили, так будь человеком, понял? В общем-то, у тебя другого выхода, кроме как за меня держаться, и нет. Если что-то не по нраву — проваливай, скатертью дорога! Порадуй Пасюка — сгинь в лесу! А ежели собрался доказать свою правду, так для начала, хотя бы, живым останься. Рядом со мной тебе, всяко, проще будет. Обиделся он, видите ли! Хреново с ним обошлись! Могли бы и вздёрнуть! Тогда бы и узнал, каково это, когда по настоящему хреново! ты не представляешь, каково это, болтаться в петле. Словами не описать…

Лесник потёр ладонью горло. Чуть ниже бороды ещё виднелся лиловый след от верёвки.

— А тебя, вон, пожалели, — продолжил задумчиво Партизан. — Болтался бы в мокрых штанах, народ смешил. Другому виселица и за меньшие художества полагается, а ты отделался лёгким испугом. Если бы начальство не подставил, барачникам повод для бузы не дал, так и вовсе ходил бы в героях. Да тебя и не наказали. Ты что, не понял? Тебя спрятали! В Посёлке Пасюков достанет, а сюда не дотянется — руки коротки!

Наверное, в чём-то лесник прав, по крайней мере, зла мне, точно, не желает.

— Присоединишься? — я показал на сковороду.

— А как же! — Партизан достал из кармана ложку. — Это мы с удовольствием. Вообще, я тебя поблагодарить должен.

— За что? — не понял я.

Лесник помрачнел, его пальцы непроизвольно коснулись шеи.

— Да за это… там, на площади… ты ж, наверное, полминуты время тянул. Я почти и не мучился.

— А-а… — мне, почему-то, сделалось неловко. Когда я шёл к Партизану, немного побаивался, что лесник припомнит, кто затянул петельку на его шее. Но, услышав мою историю, тот лишь кивнул на дверь: заходи, мол, располагайся. И сокрушённо пробурчал вслед: "эх, тупая башка, наворочал дел".

— Сыч-то где? Тоже, видать, есть хочет? — я попытался уйти с неприятной темы.

— Ты б его не трогал, — махнул рукой Партизан. — У Сыча своя обида. Похлеще твоей будет.

— Ему-то на что обижаться? Людей угробил, а сам-то живой.

— В точности, как ты, — усмехнулся Партизан.

— У меня другой случай, — сказал я.

— Как у тебя, так сразу другой? — Партизан хитро прищурился, из-под бровей сверкнули зелёные глазки. — А как у Сыча, значит, не другой? Да за то, что пасюки с его сеструхой сотворили, убить мало. Я бы конечно, убивать не стал, потому что добрый. Я бы оторвал у этих гадов то, что между ног выросло, и сожрать бы заставил. А Сыч — злой. Взял топор, и по-мужски разобрался!

— Подожди, — удивился я. — У Сыча из-за наркоты крыша поехала. Причём тут Надька?

— А почему, ты думаешь, его не повесили?

— Этого я не понимаю, — признал я. — Ну, хорошо. Допустим, что-то у Сыча, или, как ты говоришь, у его сестры, произошло. Зачем же махать топором? Есть милиция, в конце концов! А если каждый начнёт самосуд устраивать, что будет?

— Порядок будет! — резко сказал Партизан. — Потому что на ментов, когда дело касается барачников, сейчас надежды мало. Умный мент скажет: "Успокойся, Сыч. Жива твоя сестрёнка, и хорошо! Пошалили ребята, лишнего себе позволили — дело хоть и досадное, но понятное. Заживёт и забудется. И, кстати, что вообще случилось? Надька молчит, а ты чего разволновался?" А Надька, она ж не дура, она и будет молчать, иначе пасюки ей такую жизнь устроят, что легче самой удавиться. Конечно, делом может заняться мент поглупее, хотя бы и ты. Он тут же побежит арестовывать негодяев. А назавтра их отпустят, потому что, с одной стороны, попросит, кто надо, чтобы барачников не раздражать, а с другой — ты им ничего не предъявишь, Надька же молчит. Я Сыча понимаю — довели человека! Что кругом виноватым остался — судьба такая. Без виноватого нельзя. А самый хороший виноватый — тот, за которого заступиться некому. Сказали, наркоты нажрался — люди верят. Ты же поверил?

— У него хмель нашли, — попробовал возразить я. — Или, скажешь, опять враньё?

— В лесу этого добра полно, надо только места знать. Я тебе больше скажу, есть в лесу кое-что посильнее. Закон, чтобы люди самовольно дурманом не пользовались, конечно, правильный. Но не на каждую болячку доктора будут целебную вытяжку тратить, а людям болеть не хочется, вот и суют они лесникам денежки, ещё и умоляют, чтобы мы взяли, не побрезговали. Ты удивишься, если узнаешь, какие уважаемые люди у нас в клиентах. Есть у них ещё одна причина раскошелиться, может, самая главная: больного всё равно лечить будут, хмелем, или как-то по-другому — не важно. А если, к примеру, ослабла от возраста или от плохих жизненных условий мужская сила, ни один врач её не вернёт, даже время на это тратить не станет. А хмель поможет — гарантированно и надолго! Потому он и есть самый ходовой в Посёлке товар. То, что нашли у Сыча три шишечки, это вообще ни о чём, всего лишь повод заявить, что человек был в наркотическом угаре. Сказали так, и всем всё ясно, глубже копать не надо.

Вот и полдень. Сон не освежил, но злость и обида утихли. Тут же образовавшуюся пустоту занял беспокойный холодок, почти такой же, какой морозил мне внутренности во время героического похода за соляркой.

Сидя на ступеньке крыльца, я созерцал унылый пейзаж: деревья верхушками царапают животы пузатых, обременённых влагой серых облаков; жирно лоснится рыжая грязь; из белёсой дымки проступают тёмные пятна полуразвалившихся изб; редкие крупные капли выбивают пузыри на поверхности мутных луж, стучат по крыше. Конечно, хорошо в деревне летом, только слишком тоскливо!

Партизан строго-настрого приказал, чтобы я в одиночку не уходил далеко от крыльца. Не очень-то и хочется; здесь так же зябко, мокро и неудобно, как и в других местах — зачем же куда-то переться?