Константин Волков – Из блокады (страница 24)

— Если бы не я, он бы меня, — пробурчал я. — Было бы лучше?

— Да, лучше! — сорвался на крик Асланян. — Лучше, раз такой идиот! Зачем пошёл к барачникам?! Тебе разрешали?! Сидел бы дома, жизни радовался, герой! Так нет же! Из-за тебя у всех теперь проблемы!

— Получается что? — я постарался говорить спокойно, а голос задрожал. — Пусть они делают, что хотят, а наше дело — сторона?! Зачем тогда милиция?! Пьяных унимать? Дожили! Барачники на ментов с ножами кидаются! Страх потеряли!

— Вы, оба, не очень-то кипятитесь, — хлопнул по столу ладонью Терентьев, — это не от смелости тебя валили, это с перепуга. Залез, куда не следовало, ткнул наугад, и попал. Пасюков и струхнул. Если бы Суслик начал колоться, много бы занятного всплыло. Пистолеты — не ножи; с ним бы не церемонились. Жаль, не вышло… а так-то мы тебе верим. И Артур верит, просто он тоже напугался. Заставить поверить барачников — вот проблема!

— Да уж! — Захар сделал вид, что приглаживает усы, а на самом деле спрятал под ладонью ухмылку. — Разное видывал, но такое… я, когда тебя увидел, сам обалдел! С ног до головы кровью перемазался, глаза выпучил, и матом всех кроешь! Да ещё пистолетом размахиваешь. Натурально — крышу сорвало. Ещё и хмель в кармане. Как доказать, что ты не придурок под наркотой? Люди, они тоже видели.

— Ладно, — сбавил я тон, — Корнил на моей совести. А насчёт Суслика — не уверен. Да, стрелял. Но, кажется, не попал.

— Конечно, не попал, — сказал Захар, — Нет у него дырок от пуль. Зато есть дырка от ножа. Хорошо ткнули, мастерски. Под левую лопатку. Думаю, Суслика они сами, чтобы не сболтнул чего.

Зашёл Ренат.

— Ну, что там? — поинтересовался Хозяин.

— Плохо там, — Ренат махнул рукой. — Много их, бузят. Хотят к вам парламентёра отправить. Требуют, чтобы в заседании участвовал их человек.

— Больше ничего им не надо? — ехидно спросил Белов.

Ренат пожал плечами.

— А граждане что? — поинтересовался Клыков.

— Граждане… — Ренат презрительно сплюнул на пол, потом, смутившись, затёр плевок сапогом. — Что граждане… попрятались. Носа не высунут, пока шум не уляжется. Привыкли граждане, что пасюкам всё можно, менты им не указ, вот и сидят по домам!

— Успокойся, — Терентьев поморщился, — Иди. Скажи дружинникам, пусть не церемонятся, если кры… э… барачники, сюда полезут. Так и скажи, что Терентьев, мол, велел остановить беспорядки. Скажи ещё… пусть не очень-то… дай им волю — всех положат. Что я, не знаю твоих головорезов, Клыков?

— Я прослежу, — Клыков поднялся с лавки.

— Не ты, Клык. Захар проследит, — сказал Хозяин, — Только, если… Ладно, что с Олегом-то делать?

— С Олегом? А что с Олегом? — небрежно сказал Асланян. — Повесить, однозначно.

— Повесить? — переспросил Белов, — Серьёзно? Взять, и повесить?

— Да, если хотите успокоить барачников. Или у вас есть способ убедить их в невиновности Первова? Если есть — предлагайте, а нет, так и говорить не о чем. Надо показать — у нас один закон для всех. Ничего, потерпит, это недолго. Повисит, да к Партизану в лес уйдёт, зато барачники успокоятся.

— Артурчик, — сказал Белов. — Тут ведь дело такое… если вешать, то до конца. Второй раз, как с Партизаном, не прокатит, они только сильнее разозлятся. А ты, Артур, опять меня удивил. Сначала последнюю сволочь защищал, а теперь…

— Думаете, мне нравится?! — вновь завёлся Асланян. — Получается — вы хорошие, Асланян плохой! Поймите — без разницы, виноват Первов, или нет. Нужно думать, как выбраться из дерьма. Почему никто не говорит, как выбраться?

— Да, выбираться надо, — сказал Белов. — Доигрались. Ты постоянно твердишь: "Они тоже люди. Надо уважать их права! Надо уважать их традиции!". Надо, кто спорит. Только пусть и они уважают, вот и не будет проблем. Поставить их на место, и все дела! Теперь они почуяли слабину. Видите ли, нас мало, и каждая пара рук на счету, каждый, кто может работать, на вес золота, каждый здоровый сперматозоид на учёте. Докатились, ты готов казнить человека, лишь бы утихомирить пасюков! Отребье бузит, а нормальные люди, которых вдесятеро больше, нос из дома боятся высунуть. Вот это и есть проблема!

— Не ворчи, Стёпа, — сказал Хозяин. — Это, конечно, проблема, но это не самая большая проблема.

— А может, хоть её решим? — подал голос Клыков. — Случай очень удобный. Попытка бунта, или, там, переворота. Вы умные, потом сообразите, как дело повернуть. Их всего-то сотня, может, чуть больше. А хоть на что-то способных бойцов — едва ли половина. Спровоцируем на беспорядки, да шлёпнем десяток, а зачинщиков расстреляем, ну, как тогда! Остальных выселим из бараков. Недовольных — валить деревья; в лесу поумнеют, другие пусть живут, как все. И никаких больше граждан и неграждан. Хорошо я придумал?

— Ты что несёшь?! — Асланян сжал толстые пальцы в кулаки. — Клык, ты понимаешь, что несёшь?! Ты про людей говоришь!

— Вот именно, — сказал ехидно Клыков, — они люди, а граждане тогда кто?

— А ты тогда кто?! — взвился Асланян. — Если барачники живут по своим законам — расстрелять? Самого тебя надо… экстремист!

— А мне идея нравится, — сказал кум. — Я бы поддержал. Не сейчас, позже. Клыков, потерпи ещё немного, а там…

— Что вы оба говорите! — Асланян обхватил голову руками. — Вы хоть понимаете, что несёте?

— Стоп! — Хозяин грохнул кулаком по столу. — Разорались! Потом будете друг другу морды бить! Казнить не станем — это не обсуждается! И, Степан, что у тебя с северной экспедицией?

— У меня-то готово. Можно хоть сейчас отправлять.

— Я и не сомневался, другим бы у тебя поучиться дела делать. Может, и его туда? — Хозяин украдкой подмигнул мне. — С глаз долой — проблемой меньше. Зря, что ли, мы его проверяли? Лешему он приглянулся. Клыков, иди, сообщи людям, что приговор вынесен. Сейчас буду оглашать.

Клыков ушёл, а Хозяин достал перо, чернильницу, и что-то быстро нацарапал на клочке бумаги. Глухо стукнула печать, и записка перешла в руки Асланяна. Тот поднёс её к глазам. Я думал, не подпишет, так его скривило. Нет, черкнул пером, и, проворчав: "как бы не пожалеть", швырнул бумагу Белову. Степан удовлетворённо кивнул, и, не читая, расписался.

Небо слегка посерело, тьма разжижилась, сквозь завесу дождя проявились чёрные силуэты домов, деревьев, и виселицы — её так и не успели разобрать. Когда меня вывели на крыльцо, толпа загудела. Ненависть ударила посильнее кулака! Дыхание перехватило, ноги ослабли, в затылок вернулась тупая боль. Терентьев поднял руку, и медленно, неохотно установилась тишина.

— Поселяне, — голос Хозяина тихо потёк над притихшей толпой, — трибуналом рассмотрено дело бывшего сотрудника милиции, гражданина Первова. Трибунал постановил: убийство жителя Посёлка Василия Корнилова гражданином Первовым считать доказанным. Обстоятельства убийства подлежат дополнительному расследованию. Убийство жителя Посёлка Алика Суслопарова также подлежит дополнительному расследованию. Трибунал признаёт гражданина Первова виновным в совершении убийства Корнилова. В качестве меры пресечения выбрана исключительная мера социальной защиты. Учитывая прежние заслуги приговорённого, трибунал считает возможным заменить смертную казнь бессрочной высылкой. В зависимости от результатов дальнейшего расследования, приговор может быть изменён как в сторону ужесточения, так и в сторону смягчения.

— Шагай, пока не опомнились, — толкнул в спину Захар. — Как выйдешь за ворота, подожди.

И я пошёл. Дружинники сомкнули вокруг меня кольцо: то ли стерегут, то ли охраняют. Барачники молча потянулись за нами; они ещё не поняли, как реагировать на происходящее, но скоро им подскажут. А пока они лишь хотят убедиться, что всё без обмана; убийца наказан.

Ограда. Южные ворота. С утра я зашёл в них героем, сейчас бреду в другую сторону, и, сгорбившись, уношу незаслуженный позор. Вот как всё перекувырнулось!

Одна створка заскрипела, открываясь. Дружинники расступились. Ну, не поминайте лихом!

Подбежала Ольга — опустила голову и молчит. Холодный нос ткнулся мне в щеку. Не надо бы этого… и так тоскливо…

Горячий шёпот:

— Береги себя, братишка. Я всё сделаю. Крысятник разнесу, Пасюка урою… и гундосого твоего урою. Веришь, нет? Я докопаюсь… всё, иди! Не оглядывайся, ладно?

Тёплое дыхание на щеке, потом быстрый — словно бабочка крылышком задела — поцелуй.

— Верю, — я криво улыбнулся. И, конечно, не выдержав, проводил сестрёнку взглядом. Барачники расступались, и она шла сквозь толпу, будто сквозь пустоту. Потом ворота захлопнулись.

Я же говорил: жизнь — стерва полосатая!

День четвертый

И — тишина. А я не хочу, тишину! Я хочу поскандалить, ещё лучше — помахать кулаками, а то захлебнусь злостью! Если б я начистил кому-нибудь физиономию, или, наоборот, получил бы по своей, стало бы легче. А может, и не стало бы. Пока не попробуешь, не узнаешь!

Я снова заорал:

— Сыч! Эй, Сыч! Иди сюда!

И он явился: испуганный и пытающийся сделаться похожим на маленькое и незаметное привидение. "Эх, как тебя корёжит-то без дурмана", позлорадствовал я, наблюдая из-под прикрытых век за его заторможенными и неточными движениями.

— Слушай, проголодался я, сваргань чего-нибудь пожевать, — раздражённо сказал я, и кивнул на рюкзак. Сыч молча уволок его на кухню. Тоже мне маньяк-убийца! Хоть бы огрызнулся для вида. Тогда бы я ответил. Ух, как бы я ответил! И жизнь бы стала хоть немного, но веселее.