Константин Волков – Из блокады (страница 22)

Плохо, что я один. Знал бы, чем обернётся…

С этим хлюпиком я легко справлюсь, не в том проблема. Проблемы начнутся, когда на шум прибегут барачники. Ладно, понадеемся на то, что здесь не принято соваться в чужие дела.

Собрал я рассыпанное железо обратно в рюкзак, мешочек с хмелем положил в карман. Эх, даже наручников с собой нет; я и помыслить не мог, что пригодятся. Мне, хотя бы верёвку.

— Ну, — я закинул рюкзак на плечи, — вставай, руки за спину, и чтоб никаких больше глупостей.

— Ты же бде дос сдомал, — захлюпал Суслик.

— Не плачь, — успокоил я, — не долго тебе мучиться, виселица вылечит. Вставай и топай.

Ливень припустил нешуточный, ветер срывает капюшон, а вокруг темень — за десять шагов ни черта не видно! Суслик идёт впереди, руки за спиной, я в двух шагах сзади. А чтобы у барачника даже мысли дурной не возникло, я время от времени подталкиваю его стволом пистолета в спину. Напоминаю: не глупи, мол, я на стороже. А голова одним занята — не оступиться бы, не грянуться в слякоть.

Безлюдье: кому придёт в голову гулять ночью под дождём? И всё ж не перевелись любители прогулок на свежем воздухе — около ворот я разглядел едва заметные в темноте силуэты. Кажется, двое. Мне-то что за дело? Ждут кого-то, и пусть ждут.

— Братишка, табачком не богат? — прозвучал гундосый голос.

И оба, вразвалочку, ко мне — один справа заходит, второй слева. Не дурак, понимаю, что попал на крысюковский гоп-стоп! Но в Посёлке, где мента Олега Первова каждая собака знает? Вы, наверное, перепутали, кого-то другого ждали? На всякий случай, стараясь, чтобы получилось вежливо, говорю:

— Мужики, освободи дорогу. Милиция!

— Нет, так нет. Чего ругаешься? Мы нормальные слова понимаем! — а сами ещё на шажок приблизились. Точно, будут бить!

— Суслик, замри, — говорю, а сам затвор пистолета передёргиваю, чтобы показать: не лезьте, себе дороже выйдет.

Остановились крысюки. Хотите приключений? Сейчас…

Ох, ё… ошибочка вышла! Бить меня не собирались. Они хотели меня убить. Эти двое отвлекли, а третий сзади подобрался — в кустах сидел, что ли?

За спиной послышался звук чавкающих по грязи сапог, я дёрнулся, но обернуться не успел. Точно, везунчик я! Убийца всадил нож в набитый железом рюкзак: то ли моё движение сбило его с толка, то ли в темноте не разглядел, куда бьёт. Лезвие бандитского ножа сломалось, но толчок получился чувствительный. Я развернулся, ноги заскользили по раскисшей земле, и мне помогли рухнуть плашмя в грязь. Фонтан брызг, лицо ткнулось в мокрую траву, и пронеслась дурацкая мысль: "чёрт, куртка-то новая, на куски порву гадов!"

Приподняв голову, я увидел, что Суслик норовит удрать. Куда? Всё равно найдём! Но бежать от меня — наглость! Я кричу: "Стой, гад, стрелять буду!" Выстрел, а следом — сухой щелчок. Осечка! Так бывает — патроны старые — но почему сейчас, чёрт возьми? Ведь уйдёт!

Передёрнуть затвор я не успеваю, что-то падает мне на спину. Гундосый барачник пытается вырывать пистолет — пальцы хрустят, я рычу сквозь стиснутые зубы, но оружие не выпускаю. Капюшон сорван, горячее дыхание в затылок, чесночный перегар, тихая сдавленная брань. Кто-то хватает за волосы, тянет. Прижимаю голову к земле. Трава щекочет лицо. Вода и грязь во рту.

— Чего копаешься, кончай его! — командуют из темноты.

— Давай сам, у меня перо сломалось, — хрипят над ухом.

Сгибаю в колене левую ногу, рука тянется к сапогу.

— Вертится, гад! Чего уставился, режь!

Дотягиваюсь. Нож на месте.

Крепкий удар по затылку. Искры из глаз, лицо вжалось в землю. Не могу вздохнуть — ноздри забила слякоть.

— Чего стоите? Помогайте! — сипят над ухом.

Сжимаю рукоятку ножа.

— На, сука, получи! — гундосят рядом.

Удар по рёбрам. Воздух со свистом вылетает из груди. Судорожный вдох!

Нож в руке. Бью наотмашь за спину. И ещё раз. И ещё. Лезвие без труда входит в мягкое. Хрип. Булькающий звук. На затылок льётся густое и тёплое.

Скинуть со спины тяжесть. Вскочить на ноги — чёрт, в голове стучит, колени подгибаются. Передёрнуть затвор пистолета, чтобы вылетел негодный патрон.

— Ментяра, сука, Ваську зареза-а-ал!!!

Барачник, что напал сзади, теперь лежит на боку, ноги поджаты, а руки размётаны. Двое поодаль, и патронов у меня два. Значит, промахиваться нельзя. А если снова осечка?

— Кто следующий, — выплёвываю сквозь частое дыхание, — а ну, подходи.

Стрелять не пришлось. Из бараков на улицу высыпали люди. Зажёгся один фонарь, за ним второй, донеслись голоса. Барачники переглянулись, отступили. Гундосый сказал:

— Живи пока. Недолго тебе осталось. За Ваську ответишь!

И оба ушли в темноту.

— Эй, стоять, — неуверенно проговорил я. Почему-то не остановились.

За барачниками я не побежал, в любом случае найду, куда они денутся? Но это потом. Сейчас для подвигов не осталось ни сил, ни желания. Зато растерянности — хоть отбавляй. Как они могли? Меня? Свои же, поселковые. Ну, хорошо, это барачники, но всё равно. Сказали бы мне час назад, что такое возможно — как бы я посмеялся!

Спрятал я нож за голенище, потрогал затылок — там набухала здоровенная шишка. Волосы слиплись от крови — то ли моей, то ли Васькиной.

Подоспели люди. Близко пока не подходят, но скоро решатся. Они ещё не сообразили, что произошло, и как на это реагировать. Лежит окровавленный труп, рядом грязный и такой же окровавленный человек размахивает пистолетом — ничего себе картинка!

— Разойдись, — закричал я отчаянно, — покинуть место преступления, живо! Работает милиция!

Сначала — тишина, потом из толпы донёсся голос Пасюкова:

— Братцы, что же делается?! Долго будем терпеть беспредел?! Сыч наших положил, теперь этот ментяра Ваську порезал! Извести нас решили, сучары!

— Пасть закрой! — сказал я зло, но предчувствие беды хлестнуло жгучей болью по колотящему в рёбра сердцу. — Смелый за чужими спинами прятаться? А ты сюда выйди. Один.

— Люди, — продолжал орать Пасюк из толпы. — Сколько терпеть будем? Дождёмся, когда всех порешат? Нас же много, проучим падлу!

Неуверенный ропот. Они ещё не решились, но достаточно искры, и толпа учинит самосуд. Ощущаю, как вокруг сгущается тупая злоба. Ещё немного, и…

…наконец-то! Появился патруль, значит, жить будем! Вовремя вы, парни!

Сквозь толпу, раздвигая плечами оторопевших барачников, протиснулись Захар, Игорь и Витька.

— Не с места. Оружие на землю. Руки за голову!

Я бросил пистолет, а рот в улыбке расплылся. Пронесло…

— Ребята, это я.

Тусклый свет масляного фонаря плеснул в лицо. Глаза у Захара сделались большими-пребольшими.

— Ты? — удивился он. — Ну, у тебя и рожа, Первов! Красавчик! Что, вообще, происходит? Зуб доложил, ты в бараки подался, мы и забеспокоились, решили проверить. Потом выстрел услышали.

Я опустил руки. Может, на этом бы и закончились мои неприятности, но влез Пасюков:

— Товарищи начальники, что же вы творите? Этот ирод зарезал двоих, и стоит, лыбится! Всё ему нипочём. Его не защищать надо, а повесить!

— Молчать! — заорал во всю глотку Захар. — Олег, рассказывай!

— Вы обалдеете, ребята, — начал я. — Такое дело… сразу и не соображу. Пойдёмте лучше в отделение.

— Не сообразит он! Чего там соображать? — вновь заскулил Пасюк. — Люди огонька у него спросили, хотели покурить, а он их ножом… покурили, бедолаги.

— Свидетели есть?

— Люди видели! — зачастил Пасюк. — Я видел! Как на духу! Стояли, значит, мужики, разговаривали. Тут этот идёт. Дай, говорят ему, прикурить, он и дал. Два жмура в итоге.

— Одного вижу, — сказал Захар, — а где второй?

— В кустах лежит, — показал рукой Пасюк

— Захар, — растерялся я, — врёт он.

— Помолчи, — оборвал меня Захар. — И, это… руки подними.

Я покорно дал себя обыскать. Ох, нашли мешочек с дурманом — про него я в суете позабыл.