Константин Волкодав – Сад по ту сторону страха, или Когда хищник становится садовником (страница 8)

Гельмут фон Берг поднял свой бокал, на его губах играла осторожная, но вполне искренняя улыбка:

— Это поразительно красивые слова, Иван Васильевич. Да будет так. Против такой музыки трудно возразить.

— Да здравствует дипломатия через изысканную закуску! — весело провозгласил Семипалин, пригубив вино.

— Вы шутите, — вдруг резко, с затаённой обидой перебил его Эрих Шталь, и его пальцы судорожно сжали ножку бокала. — Вам легко шутить и сыпать афоризмами. А я вырос и прожил всю жизнь там, где даже самая невинная, искренняя улыбка на улице казалась сотрудникам госбезопасности подозрительной и требующей немедленной проверки.

Семипалин мгновенно посерьёзнел. Он поставил бокал и посмотрел прямо в глаза восточногерманскому лидеру взглядом, полным глубокого сострадания и понимания.

— Вы абсолютно правы, Эрих. Вы правы, и мне нечего возразить в оправдание прошлого. Мы — я имею в виду наше государство — совершили колоссальное количество трагических, непоправимых ошибок. Мы многое, слишком многое делали в корне неправильно, калеча людские судьбы ради абстрактных догм. Но именно потому, что мы так страшно и горько ошибались, я сейчас и хочу изменить абсолютно всё. Мы хотим построить принципиально новую страну и новый мир — мир, где за политические анекдоты людей будут не сажать в лагеря, а цитировать с самых высоких государственных трибун.

В Георгиевском зале вновь воцарилась тишина, но это была уже не тишина страха, а тишина глубокого потрясения. Даже Шталь, приготовившийся к долгой и бесплодной полемике, не нашёл слов перед этой обезоруживающей искренностью советского лидера.

Канцлер фон Берг, чувствуя, что атмосфера становится излишне драматичной, поспешил вернуть её в русло светской беседы. Он добродушно рассмеялся, расслабленно откидываясь на спинку стула:

— Ну, в таком случае, господин Генеральный секретарь, за такое прекрасное и весёлое будущее я готов без колебаний выпить ещё один бокал этого превосходного вина!

Они снова скрестили бокалы, и этот звук показался присутствующим предвестием какого-то нового, неведомого, но чистого аккорда истории.

— Знаменитый Эрих Фромм в своей великой книге задал человечеству фундаментальный вопрос: «Иметь или быть?», — продолжал Семипалин, когда первый глоток вина согрел присутствующих.

— Вся наша прежняя история была безумной, кровавой гонкой за право «иметь» — иметь территории, иметь колонии, иметь ракеты, иметь чужие ресурсы. Однако нельзя построить справедливое общество, если успех в нём по-прежнему измеряется степенью чужой зависимости. Там, где благополучие одного требует подчинения другого, прогресс лишь меняет одежду, но не нрав. Но мы обязаны совершить эволюционный рывок и построить принципиально иную цивилизацию — цивилизацию «быть». Цивилизацию, где ценность человека и государства измеряется его внутренним наполнением, его творческим и духовным бытием, а не количеством накопленного хлама и оружия. Цивилизация взрослеет именно в тот миг, когда начинает считать совесть такой же необходимой инфраструктурой, как дороги, больницы и законы. До этого она лишь искусно благоустраивает собственное детство.

Фон Берг посмотрел на Семипалина с неподдельным, растущим интересом. В его взгляде прагматика впервые промелькнуло что-то похожее на интеллектуальное восхищение.

— Вы поразительно точно и к месту цитируете западных философов, Иван Васильевич, — заметил канцлер, покачивая вино в бокале. — Признаться, чрезвычайно удивительно слышать подобные глубокие выкладки от лидера Советского Союза. Ваша прежняя государственная пропаганда, уж простите мне мою откровенность, была куда грубее, топорнее и оперировала совершенно иными, скучными терминами.

Семипалин тонко усмехнулся, и в его глазах заплясали весёлые искорки:

— А разве подлинная философия, мой дорогой канцлер, когда-нибудь являлась чьей-то частной или корпоративной собственностью? У настоящей мудрости, как и у настоящей красоты, нет и не может быть национальной прописки или партийного билета. Философия — она ведь как воздух, которым мы все дышим: им пользуются абсолютно все, но никто на свете не способен запереть его в свой личный сейф и объявить своей собственностью.

Человек, как показывает вся долгая и не слишком весёлая история нашего вида, редко бывает столь изобретателен и красноречив, как в те минуты, когда он лихорадочно ищет благородное, высокопарное оправдание своим старым, укоренившимся страхам. Политика давно и весьма успешно научилась надевать на себя строгую маску общественной нравственности; к глубочайшему несчастью, сама нравственность до сих пор так и не овладела тонким искусством отвечать политике взаимностью, из-за чего их союз всегда выглядит как брак по расчёту между престарелым мошенником и наивной бесприданницей.

Трапеза продолжалась, но под древними сводами Кремля уже явственно ощущалось невидимое присутствие будущего, которое медленно, но неотвратимо вступало в свои права, превращая вчерашние незыблемые догмы в прах.

4.2. Теология суверенитета и «святость» робота

На массивной стене палаты, словно живой, пульсирующий гобелен человеческого тщеславия, раскинулась колоссальная интерактивная карта Евразии. Она не имела ничего общего с унылыми бумажными листами, по которым генералы прошлого чертили свои победы; это было высокотехнологичное зеркало континента, где красные флажки вспыхивали подобно каплям свежей крови, золотые стрелы чертили траектории будущих триумфов, а сияющие точки городов мерцали, как драгоценные камни на мантии императора. Рядом возвышался огромный экран-кинотеатр, готовый в любую секунду превратить сухие цифры в осязаемые образы.

Иван Васильевич Семипалин медленно поднялся со своего места. В его осанке, когда он приблизился к этому сияющему алтарю геополитики, сквозило спокойствие человека, который держит в руках не просто судьбы народов, но сами нити истории. Свет карты мягко отразился в его глазах, придавая его взгляду метафизическую глубину.

— Вся история нашей многострадальной Евразии, господа, — начал Семипалин, и его голос зазвучал тихо, почти доверительно, словно он делился фамильным секретом, — это бесконечная, утомительная череда сменяющих друг друга империй. История Евразии — это меню, где каждое блюдо приготовлено из крови, а счёт всегда приносят не тем, кто ел. Александр Македонский пытался обнять мир оружием и юношеским восторгом; Рим выстроил безупречную юридическую клетку; Византия одухотворила её святостью, а Германская империя возвела в культ уже саму себя, сделав порядок высшей добродетелью, а солдатскую пряжку — символом веры. В нашей новой, более циничной истории нацисты, нисколько не сомневаясь в своём праве, объявили себя наследниками Священной Римской империи и создали Третий Рейх. Сталин, в свою очередь, воздвиг монументальный Советский Союз, в то время как троцкисты безумствовали в попытках раздуть пожар мировой революции. Но у всех этих грандиозных эскизов был один и тот же неискоренимый изъян: они писались исключительно густыми чернилами человеческой крови, а все дивиденды от этих кровавых драм всегда доставались лишь ничтожно малой, пресыщенной группе элит.

Семипалин на мгновение замолчал, обводя гостей долгим, проницательным взглядом. Затем его голос обрёл торжественную, почти пророческую силу:

— Но что, если мы проявим подлинную дерзость? Что, если мы создадим империю совершенно иного порядка — империю, где счастье перестанет быть извращённой привилегией избранных, а станет естественным, неотъемлемым правом каждого человека, столь же доступным и незаметным, как воздух, которым мы дышим? Мы стоим на пороге величайшей возможности. Мы можем стать первыми правителями в истории, которых человечество запомнит не за изощрённость их войн, а за безупречность их мира.

Он повернулся к карте, и по её поверхности пробежала волна золотого света.

— Взгляните сюда. От Лиссабона до Владивостока — единое, неделимое пространство. Свободные, прозрачные границы, общие грандиозные дороги, единая великая энергетика, неисчерпаемые ресурсы Сибири и безупречная логистика Европы. Это не поле извечного боя, господа, это великий мост цивилизаций. Я предлагаю превратить пространство от Атлантики до Тихого океана из вечно кровоточащего фронта в цветущий, ухоженный сад. Текущий 1990 год обязан стать величайшим поворотом в мировой истории. И поверьте мне, наша «Империя счастья» — это вовсе не благодушная утопия скучающего философа, это жестокая, бескомпромиссная необходимость.

Канцлер Гельмут фон Берг подошёл ближе к карте. На его безупречном лице отразился глубокий скепсис человека, привыкшего доверять только банковским отчётам и твёрдым гарантиям. Он слегка прищурился, глядя на сияющие золотые нити, опутавшие континент.

— Всё это звучит бесконечно поэтично, Иван Васильевич, — произнёс канцлер с тонкой, едва заметной иронией. — Но скажите мне, прагматику: а зачем нам всё это? Нас, западных немцев, и так весьма недурно кормят. Наша экономика процветает, а кроме того, как вам прекрасно известно, у нас имеется весьма могущественный заокеанский покровитель. Соединённые Штаты полностью обеспечивают нашу безопасность, и, признаться, в этом стратегическом союзе мы чувствуем себя более чем комфортно. Стоит ли менять осязаемый комфорт на туманные геополитические пейзажи?