Константин Волкодав – Сад по ту сторону страха, или Когда хищник становится садовником (страница 9)

Семипалин спокойно улыбнулся, но в этой улыбке промелькнула стальная жёсткость.

— Не будьте столь трогательно наивны, дорогой Гельмут, — отозвался он, и в его интонациях зазвучали лекционные нотки умудрённого профессора. — Вам ли, лидеру капиталистического государства, не знать, что в мире свободного рынка никто и никогда не совершает поступков ради чистого удовольствия чужого процветания. При капитализме каждый игрок преследует исключительно собственную, холодную выгоду. Знаменитый План Маршалла, который ваша пресса привыкла преподносить как акт святой, бескорыстной филантропии, на самом деле являлся шедевром циничного бизнеса с продуманным на десятилетия вперёд планом возврата инвестиций.

На огромном экране за спиной Семипалина вспыхнули архивные кадры: разрушенная послевоенная Европа, дымящиеся американские заводы, сложные графики и переплетающиеся золотые линии торговых потоков.

— Давайте снимем эти красивые покровы, — продолжал Семипалин, указывая на подсвеченные цифры. — Во-первых, от семидесяти до восьмидесяти процентов всех денег, выделенных Европе по Плану Маршалла, по строгому условию договора должны были тратиться на закупку товаров, произведённых исключительно в самих Соединённых Штатах. Это грандиозное вливание буквально спасло американскую экономику от неизбежной и страшной послевоенной рецессии. Во-вторых, вся европейская инфраструктура была коварно и навсегда «перепрошита» под американские технические, технологические и финансовые стандарты, что в конечном итоге и сделало доллар безальтернативной мировой валютой. И в-третьих, что самое печальное, взамен за экономическое процветание страны Западной Европы фактически и добровольно делегировали свою национальную безопасность Вашингтону через механизмы НАТО. Вы обменяли свой суверенитет на полные прилавки и стали, по сути, респектабельными заложниками.

Голос Семипалина стал тише, приобретая характер предостережения:

— Со временем — и поверьте, это время не за горами — ваш заокеанский благодетель неизбежно сбросит эту утомительную маску бескорыстия и начнёт диктовать вам свою непреклонную волю. Соединённые Штаты одержимы идеей глобальной монополии, их цель — сделать вас тотально зависимыми от своей воли. Как только этот капкан захлопнется, они безжалостно выключат этот красивый, сытый «демо-режим» и потребуют от вас абсолютной политической лояльности в обмен на сохранение доступа к своему рынку. Это классический, банальный сценарий превращения любезного инвестора в безжалостного коллектора. Главная цель Плана Маршалла была сугубо политической: сделать так, чтобы у изголодавшихся жителей Франции, Италии или Германии даже в мыслях не возникло проголосовать за левые партии или повернуться в сторону Москвы. Эта изящная «золотая цепь» кредитов оказалась в тысячи раз эффективнее и долговечнее любых советских танков.

Семипалин сделал шаг навстречу канцлеру, заглядывая ему прямо в глаза:

— Но сегодня я предлагаю вам уникальный исторический шанс — разбить эти золотые оковы, избавиться от удушающей зависимости и обрести подлинный, великий суверенитет. Осмелюсь напомнить вам ваши собственные слова, которые вы неосторожно обронили в узком кругу: «Если Европа хочет остаться независимым, подлинным центром мировой цивилизации, её будущее неизбежно должно быть связано с Россией. Мы естественным образом дополняем друг друга». Так почему же вы сейчас малодушно отступаете перед собственным пророчеством?

Гельмут фон Берг задумчиво опустил взгляд. Его пальцы нервно коснулись дорогого сукна пиджака.

— М-да… — негромко произнёс он. — Ваши аргументы бьют без промаха, Иван Васильевич. Но вы не принимаете в расчёт одно обстоятельство: Соединённые Штаты и Великобритания никогда не допустят такого сценария. Они сделают всё, задействуют все свои колоссальные ресурсы, чтобы не допустить нашего сближения.

— Вот видите, Гельмут, — с грустной, торжествующей улыбкой подхватил Семипалин. — Вы только что сами, во всеуслышание, признались в том, что ваша великая Германия полностью утратила свой суверенитет. Вы боитесь окрика из-за океана.

Канцлер заметно смутился, на его щеках выступил лёгкий румянец. Такой поворот беседы явно выходил за рамки подготовленных его советниками тезисов.

— Признаться, я не ожидал от нашей встречи столь радикального метафизического разворота, — сухо проговорил фон Берг. — Я приехал сюда ради вполне конкретного, земного дела — обсудить условия объединения разорванной Германии. И ради этого я привёз с собой вполне осязаемое предложение. Моё правительство готово выплатить Советскому Союзу колоссальные отступные — пятьдесят пять миллиардов чистокровных западногерманских марок. Это честная, щедрая компенсация за все ваши послевоенные вложения в инфраструктуру ГДР.

Услышав это, Эрих Шталь резко вскочил со своего места. Его лицо исказилось от глубокой обиды и искреннего возмущения.

— И вы произносите это здесь, в моём присутствии?! — закричал он, переводя яростный взгляд с канцлера на Семипалина. — Вы торгуетесь за нашей спиной, даже не дав себе труда спросить согласия у самого народа ГДР! Политики любят говорить о свободе народов в те минуты, когда торгуются об их цене! Вы делите нас, немцев Востока, словно аппетитный пирог на дипломатическом фуршете! Но мы — не пирог, мы — живое, истекающее кровью тело единой нации, которое вы сорок лет назад безжалостно разрезали пополам без малейшего наркоза, а теперь хотите перепродать, как подержанный автомобиль!

Семипалин мягким, примиряющим жестом заставил Шталя опуститься обратно в кресло.

— Успокойтесь, Эрих, прошу вас, — спокойно проговорил советский лидер. — Я обязан напомнить господину канцлеру, что Советский Союз с самого сорок пятого года неизменно и последовательно настаивал на сохранении единой, нейтральной и демилитаризованной Германии. И наша принципиальная позиция не претерпела никаких изменений до сегодняшнего дня. Коварная инициатива разделить вашу родину на две враждующие части целиком и полностью исходила от Рузвельта и Черчилля, которые руководствовались исключительно логикой послевоенного противостояния с СССР. Фактически именно этот насильственный раздел и стал реальным, зловещим началом Холодной войны — скрытого, уродливого геополитического соперничества между вчерашними союзниками. Но мы сейчас собрались здесь именно для того, чтобы раз и навсегда остановить это безумное противостояние, ибо оно иссушает и губит обе наши стороны.

— И какую же альтернативу этой Холодной войне вы можете предложить, кроме красивых метафор? — с глубоким вздохом спросил Гельмут фон Берг, устремляя взгляд на карту.

Семипалин вновь указал на мерцающую стену, и изображение на ней мгновенно разделилось на два контрастных сектора.

— Перед нами, господа, лежат два принципиально разных исторических сценария, — произнёс Семипалин, и его голос приобрёл зловещую, апокалиптическую окраску. — Сценарий первый: мы оставляем всё как есть. И тогда нас неизбежно ждут бесконечные локальные войны, опустошительные эпидемии нового типа, миллионы ожесточённых мигрантов, штурмующих наши границы, тотальная разруха и международный терроризм. В этой парадигме большинство ваших знаменитых немецких заводов будут вынуждены закрыться, так как энергоресурсы — газ и электричество — станут настолько астрономически дорогими, что ваши великолепные товары мгновенно потеряют всякую конкурентоспособность на мировом рынке. Ваши политические элиты будут продолжать цинично жиреть на военных контрактах, в то время как само общество превратится в тлеющие руины. Это тупиковый путь коллективного самоуничтожения.

На экране замелькали страшные, ранящие душу кадры: уличные протесты в европейских столицах, пустые, покрытые пылью заводские цеха, бесконечные очереди изнурённых людей за куском хлеба, плачущие дети среди дымящихся руин и бесконечные потоки беженцев.

— Вся писаная история человечества, — горько продолжал Семипалин, пока камера его слов медленно обходила контуры застывших материков, — упрямо твердит нам, что так называемый мир — это всего лишь короткая, судорожная передышка между новыми, ещё более изощрёнными войнами. Но скажите мне, неужели мы обречены вечно покорно следовать этому кровавому алгоритму, если мы дерзаем именовать себя людьми разумными? Да, низменная человеческая природа глубоко порочна и склонна к конфликтам из-за ресурсов, территорий или уязвлённых амбиций. Мир на земле слишком долго поддерживался хрупким и фальшивым балансом взаимного страха, а вовсе не истинным согласием сердец. Человеческие общества обладают поразительной, преступной амнезией — они мгновенно забывают жестокие уроки прошлого. Великая война четырнадцатого года, которую велеречиво называли «войной, которая покончит со всеми войнами», в итоге лишь подготовила почву для ещё более кошмарной катастрофы сороковых.

Семипалин сделал паузу, и его лицо просветлело, словно озарённое изнутри высокой мыслью:

— Однако великие мыслители прошлого, и среди них наш общий Иммануил Кант, свято верили в метафизическую возможность установления «Вечного мира». Кант утверждал, что этот мир достижим через просвещённые, республиканские правительства и незыблемое международное право. Более того, грядущие глобальные вызовы — экологические, технологические, экзистенциальные — неизбежно заставят нас искать спасения в тотальной кооперации, а не в самоубийственной конфронтации.