Константин Волкодав – Сад по ту сторону страха, или Когда хищник становится садовником (страница 7)

Длинный банкетный стол буквально ломился от изысканных яств, где кулинарные шедевры служили метафорами большой геополитики. Горки зернистой чёрной икры соседствовали с нежнейшим балыком, редкие сорта каспийской рыбы сменялись дымящимися мясными блюдами. Здесь тонко переплетались традиции русской и немецкой кухонь, словно повара пытались примирить два народа вкусовыми рецепторами до того, как это сделают дипломаты. Едва уловимо, но отчётливо звучала музыка: строгие, кристально чистые аккорды Баха и величественные пассажи Бетховена плавно, почти незаметно растворялись в щемящей, чувственной мелодике Чайковского.

За столом друг напротив друга расположились хозяева и гости. С одной стороны сидел Иван Васильевич Семипалин, чьё лицо лучилось спокойной умудрённостью, и советский Премьер; с другой — канцлер фон Берг и его неизменный ироничный советник.

— Канцлер Гельмут фон Берг! — тепло, с мягкой, почти отеческой улыбкой начал Семипалин, и его голос, лишённый всякой трибунной жёсткости, сразу задал тон беседе. — Рад приветствовать вас в самом сердце Евразии. Сегодняшний наш ужин, как я и обещал, пройдёт без утомительных формальностей и без удушающего дипломатического протокола. Мы просто старые знакомые, решившие поужинать вместе. Иногда один ужин способен остановить войну. Но только если за столом собрались люди, готовые отказаться от своей правоты.

Фон Берг, решив продемонстрировать, что широта русской души ему не чужда, взял большую серебряную ложку и с решительностью прусского генерала зачерпнул внушительную порцию чёрной икры.

В этот самый момент тяжёлая бархатная портьера в углу зала неловко колыхнулась, и из-за неё, словно актёр, опоздавший на собственный бенефис, вышел Эрих Шталь — лидер Восточной Германии. Его лицо выражало крайнюю степень смущения, смешанную с тихим отчаянием человека, который понимает, что его судьбу сейчас будут решать без его прямого участия.

— А вот и я… — неловко произнёс Шталь, переминаясь с ноги на ногу. — Меня, кажется, тоже пригласили…

Канцлер фон Берг от неожиданности замер с поднятой ложкой. Его глаза округлились, а лицо на мгновение потеряло свою безупречную дипломатическую маску.

— Ну вы это… Эрих… не раскачивайте ложку, — пробормотал канцлер, едва справляясь с дыханием. — Я чуть было не поперхнулся от вашего внезапного появления.

В зале раздался искренний, раскатистый смех Семипалина, который мгновенно разрядил возникшую неловкость.

— Да, господа, прошу простить мне этот маленький сюрприз, — улыбаясь, проговорил советский лидер. — Для нас было критически важно собрать вас всех за одним столом. Но не беспокойтесь, Гельмут. О нашей конфиденциальной встрече не узнает ни одна западная разведка — Комитет государственной безопасности умеет защищать секреты, когда речь идёт о мире. Теперь мы как большая, хотя и немного взбалмошная семья — все сидим за одним столом, и каждый здесь желанный гость.

Шталь, всё ещё чувствуя себя немного чужим на этом празднике жизни, робко присел на предложенный стул и принялся разглядывать обилие блюд. Его взгляд потеплел, когда он наткнулся на одно из них.

— О! Мои любимые свиные ножки с квашеной капустой! И даже пахта есть! — воскликнул он с чисто детским восторгом.

— Разумеется, Эрих, — кивнул Семипалин. — У нас сегодня представлены лучшие блюда как русской, так и немецкой кухни. Мы стремились создать атмосферу подлинного домашнего круга, где между родственниками нет и не может быть никаких секретов… Ну, за исключением, пожалуй, тайного рецепта нашего борща!

Словно по команде, в зале появился шеф-повар в белоснежном колпаке, торжественно несущий в руках огромную, дымящуюся супницу, от которой исходил умопомрачительный аромат свежей зелени, чеснока и томлёного мяса.

— Борщ у нас сегодня не обычный, господа, — с гордостью объявил повар, разливая блюдо по тарелкам. — Это «Борщ единства»!

За столом дружно рассмеялись. Канцлер фон Берг, с любопытством разглядывая яркую, рубиновую жидкость в своей тарелке, поднял ложку и задумчиво спросил:

— А борщ разве не украинский?

Семипалин хитро прищурился, глядя на немецкого гостя сквозь тонкий пар, поднимавшийся от супа.

— Ну, это смотря с какой стороны тарелки смотреть, канцлер. С одной стороны — он безусловно украинский, а с другой стороны — абсолютно русский. Всё зависит от оптики и от широты вашего взгляда.

Фон Берг глубокомысленно кивнул, оценив не столько кулинарную, сколько политическую глубину ответа:

— Глубокомысленно… Очень глубокомысленно.

Музыка на мгновение стала чуть громче. Свечи оплывали, их тёплые капли падали на серебряные подсвечники, а хрусталь бокалов отражал бесконечные золотые искорки. Канцлер замер, прислушиваясь к строгим, величественным звукам, наполнявшим своды палаты.

— Бетховен, Бах… — тихо, почти с благоговением произнёс фон Берг. — Слышать нашу национальную музыку здесь, в глубине Кремля… Знаете, в этом есть что-то глубоко символичное.

— Иоганн Себастьян Бах и Людвиг Ван Бетховен, — откликнулся Семипалин, и его лицо вновь стало серьёзным. — Это ведь не просто композиторы. Это были великие мыслители, которые своими симфониями и фугами отчаянно пытались достучаться до будущего человечества. А их будущее, господа, — это мы с вами, сидящие в этом зале. Услышали ли мы их великий посыл? Поняли ли мы, о чём они умоляли нас сквозь века? Вот именно об этом я и предлагаю поговорить. Пусть наша сегодняшняя трапеза станет подлинно философской — в духе тех обедов, что устраивал великий Иммануил Кант. Вы ведь помните, что Кант обожал философствовать именно за столом? На его знаменитых обедах в Кёнигсберге гости, забыв о чинах, яростно спорили о природе человека, о бессмертии души и о том, что такое истинное счастье. Давайте и мы последуем его примеру.

Советский Премьер, сидевший чуть поодаль, иронично подмигнул немецкому канцлеру:

— Кант, как известно, чрезвычайно любил точность и пунктуальность. Но мы, пожалуй, опоздали с подобными диалогами как минимум на пару веков.

Фон Берг слегка растерялся от такого обилия метафизики среди тарелок с икрой:

— Эээ… Кант? Эммануил? Наш немецкий Кант?

— Да, — мягко улыбнулся Семипалин. — Но он в равной степени и ваш, и наш. Великий немецкий философ, который, как повернулась история, принёс присягу Российской империи и скончался, будучи её подданным в городе Кёнигсберге — ныне нашем Калининграде. Впрочем, если взглянуть вглубь истории, немцы всегда присутствовали в России. Наши цари веками состояли в теснейшем родстве с Гогенцоллернами. Взять хотя бы Екатерину Великую — чистокровная немецкая принцесса София Ангальт-Цербстская, которая правила Россией тридцать четыре года! И ведь именно её царствование по праву называют «золотым веком» Российской империи. Она приглашала своих соотечественников селиться на наших землях, даруя им колоссальные льготы и привилегии. Благодаря этому около тридцати тысяч немцев основали цветущие колонии на Волге. А к концу девятнадцатого века в Российской империи проживало уже более двух миллионов человек, для которых немецкий язык был родным. Наш последний император Николай Второй и ваш кайзер Вильгельм Второй были двоюродными братьями, звали друг друга «Ники» и «Вилли» в личной переписке…

Семипалин замолчал, и его взгляд стал тяжёлым, наполненным подлинной исторической скорбью.

— Наши народы связаны такой плотной пуповиной крови, культуры и общей истории, что разорвать её невозможно. Мы похожи друг на друга гораздо сильнее, чем нам кажется в моменты геополитических кризисов. Так почему же родственники с таким упорством и жестокостью воюют друг с другом? В семьях, конечно, случаются безобразные драки, но ведь все мы понимаем, что это глубокая патология, это ненормально. Глупые и ограниченные люди хватаются за оружие и дерутся, а умные и зрелые — садятся за стол и договариваются.

Эрих Шталь, до этого молча изучавший свою тарелку, горько усмехнулся:

— Семья — это вообще чертовски сложная штука. Особенно когда старшие братья пытаются тебя усыновить против твоей воли.

На зал на мгновение опустилась плотная, осязаемая тишина. Свечи бросали длинные тени на фрески стен, и казалось, что лики древних правителей внимательно вглядываются в лица сидящих, ожидая их решения.

— Вот именно поэтому мы с вами и собрались здесь, — уверенно и твёрдо разбил тишину Семипалин. — Чтобы раз и навсегда разорвать этот порочный, кровавый круг, в котором Европа крутится последние столетия.

Напряжение, висевшее в воздухе, окончательно спало. Хорошее выдержанное вино сделало своё дело — языки развязались, маски официальной настороженности были отброшены. Мужчины дружно заулыбались и потянулись к бокалам. Хрустальный звон покатился под сводами палаты.

— Берлинскую стену, — торжественно и с глубоким чувством произнёс Семипалин, поднимая свой бокал, — можно демонтировать за несколько недель с помощью отбойных молотков и бульдозеров. Стены рушатся гораздо быстрее, чем страх, который их построил. Но как нам демонтировать ту невидимую, железобетонную стену страха и недоверия, которую десятилетиями возводили в головах наших людей? Давайте же выпьем за новую, единую Европу, где больше никогда не будут грохотать пушки, а будет звучать только великая музыка! За то, чтобы наши народы отныне и вовеки встречались не на раскалённых фронтах, а за такими прекрасными, мирными столами!