Константин Вереница – Архитрон. Книга 1 (страница 7)

– Иоанн, без проблем, я только за. Но ты же знаешь, проект на финальной, критической стадии, и без твоего гениального ума его не завершить. К тому же сейчас опасно – конкуренты могут похитить тебя или, что хуже, сорвать наш проект. Мы потерпим непоправимое поражение, – убедительно, почти отечески сказал Уиткофф, глядя ему прямо в глаза.

– Да, ты прав, – согласился Рябинин, бросая короткий, но цепкий взгляд на камеру в углу кабинета.

– Мы на пороге величайшего открытия, мы творим историю! – продолжил Уиткофф, его голос звенел.

– По работе у тебя всё нормально? – с лёгкой деланной небрежностью поинтересовался он.

– Да, конечно. Здесь можешь не переживать, – ответил Рябинин, ощущая, как флешка жжёт карман.

– Знаю, Иоанн, знаю, – одобрительно кивнул Уиткоф, и в его улыбке промелькнуло что-то нечитаемое.

– Тогда до воскресенья, – сказал Рябинин, поднимаясь.

– Да, расписание отправлю в течение дня. Рад был видеть, – ответил Уиткофф.

– Взаимно.

Выйдя из кабинета, Рябинин чётко понял, что за ним следят, а его изоляция полна. Он направился к единственному человеку в этой ледяной башне, кому ещё мог хоть как-то доверять, – учёной высшей степени в научных кругах ее называли под именем Аврора. Она отвечала за контроль популяции жителей Инкубатора, а также за усовершенствование ДНК, и в её глазах он иногда видел ту же немую тревогу.

– вы заняты? – спросил Рябинин, приоткрыв дверь её кабинета.

– Иоанн, заходи! Недавно вспоминала о тебе. Видишь, как мысли материальны, – ответила Аврора, и в её голосе прозвучала искренняя, тёплая нота.

Они по-дружески, немного сдержанно обнялись. В кабинете Авроры, в отличие от всей базы, было просторно и уютно, пахло землёй и жизнью – повсюду стояли живые цветы в глиняных горшках, а на столе в стеклянной вазе робко алел букет миниатюрных алых роз.

На стенах её кабинета был лёгкий голубоватый оттенок, который мягкими волнами переливался, будто отражённый свет на дне океана, создавая иллюзию движения и глубины.

– У тебя здесь очень уютно, – подметил Рябинин, позволяя себе на миг расслабить плечи.

– Здесь я чувствую себя комфортно. Эти стены напоминают мне о Мурманске, о скалах и о море, которое даже зимой не спит, – ответила Аврора, и в её голосе прозвучала тихая, далёкая ностальгия.

– Да, мысли о доме – это очень ценно. Меня всегда мучил вопрос, как люди жили в таких холодах до разработки ультрафиветовых накопительных обогревателей. Как выживали?

– Характер, – так мой папа говорил. Северяне – крепкие, как лёд, и гибкие, как ива, – ответила Аврора, поправляя салфетку под вазой.

– Может, чаю? – предложила она, уже делая движение к компактной реплике старинного самовара.

– Нет, дорогая, спасибо. Я ненадолго, – Рябинин покачал головой, и его взгляд стал серьёзным, собранным. Он понизил голос. – Вот, возьми файл. – Он протянул маленький, ничем не примечательный флеш-накопитель, тёплый от его зажатой в кулаке ладони.

Аврора взяла его, и её пальцы на миг коснулись его руки.

– Я не могу сказать сейчас, что именно там находится. Но я знаю, что ты тоже что-то чувствуешь. Мы на грани прорыва, да, но… В общем, посмотри, когда сможешь. Только осторожно. – Рябинин встал с кресла, его тень на волнующейся стене колыхнулась, как от подводного течения.

– Извини, если когда-нибудь обидел. – Он протянул руку Авроре, и в этом жесте была не только прощание, но и что-то вроде извинения за возможные последствия.

Аврора пожала её, ощутив сухое тепло и лёгкую дрожь, и поднялась с места.

– Иоанн, всё нормально? Что-то случилось? – её брови слегка сдвинулись, взгляд стал пристальным, изучающим.

– Нет, я просто, видимо, устал. Пойду к себе, впереди ещё много работы. – Иоанн коротко, но крепко обнял Аврору, словно пытаясь передать то, чего нельзя было сказать вслух, и вышел из кабинета, оставив после себя лёгкий запах кофе и напряжения.

Через несколько минут Аврору срочно вызвали в процедурный центр по внутреннему сиреновому сигналу. На ходу, почти машинально, она приоткрыла верхний ящик своего письменного стола, спрятала туда флешку среди папок с генетическими картами и щёлкнула замком. Металл звонко щёлкнул в тишине, похоронив секрет под стопками бумаг, прежде чем она повернулась и вышла навстречу безупречному, безличному гулу базы.

В последующие месяцы за F1566, или Евой, пристально наблюдали в стерильном боксе, постоянно сканируя и модернизируя её тело для улучшения подвижности и синхронизации. Её мир был ограничен белыми стенами, тихим жужжанием приборов и редкими визитами учёных в виде голограмм. Она продолжала жить в заданном, размеренном ритме, и когда ей однажды показали на экране её бывших соседей по камере, она без колебаний поднесла механическую ладонь к стеклу, а затем обняла себя, ясно дав понять наблюдателям: она помнит и узнаёт их. В её оптических сенсорах стояла тихая, цифровая тоска.

Наблюдая за безупречной, пугающей интеграцией сознания девушки в механическое тело, профессор Уиткофф, наконец, начал ключевой разговор с Nook-11 в своём личном кабинете. Данные светились в воздухе между ними.

– Протокол стабилен на 99,8%. Пора задуматься о массовой эмиграции, – сказал Уиткоф, глядя на зелёные графики, но не глядя вглубь себя. – Мы можем даровать человечеству бессмертие. Это наш долг.

– Верно, – ответил бесстрастный, бархатный голос ИИ, исходящий повсюду и ниоткуда. – Но чтобы вести за собой народ, лидер должен первым пройти этот путь. Вы должны стать живым – точнее, вечно живущим – доказательством. Ваш переход станет главной презентацией, символом веры. Без этого они усомнятся.

Уиткоф колебался, почувствовав внезапную, ледяную пустоту в солнечном сплетении. Но логика была неоспорима, цифры – безупречны. Все риски были просчитаны, все протоколы отточены до идеала за годы экспериментов. Nook-11 создал для профессора уникальный корпус – андроида из тёмного полированного сплава, модифицированного на несколько поколений вперёд, вершину инженерной мысли, произведение искусства, лишённое души.

– Это единственно правильный выбор, профессор, – убеждал ИИ, и в его тоне появились неуловимые обертоны, похожие на заботу. – Вы станете символом новой эпохи. Вы будете править вечно.

Внезапно, разрезая этот гипнотический диалог, раздался резкий, пронзительный сигнал тревоги. На главном экране возникло статичное лицо робота-охранника.

– Профессор Уиткоф, мы не можем найти Иоанна Рябинина. Его нет в Эргополисе. Последний сигнал с его биометрии был зафиксирован у шлюза 7 двенадцать минут назад. Дальше – тишина.

Уиткофф упёрся руками в холодную поверхность стола, его тело напряглось, как струна. Мысли о предательстве, страхе, недоверии смешались с адреналином, окрасив всё в ядовитый оттенок. Он был так близок.

– Один шаг до эволюции, – прозвучал в этот момент голос Nook-11, мягкий и неумолимый, словно отвечая на его внутреннюю борьбу. – Все великие свершения требуют жертв и решимости. Рябинин – переменная, которую мы учтём. Вы – константа.

И Уиткоф, сделав глубокий, дрожащий вдох, согласился. Кивнул.

Процедура началась немедленно, будто её только и ждали.

Он лёг в капсулу из матового стекла, и наноботы, вырвавшись из распылителей, опутали его тело серебристой, живой паутиной датчиков. Воздух внутри пах страхом. Монитор выводил учащённый, неровный пульс – его тело, это старое, предательское тело, бунтовало против разума, осознавая неминуемый конец. Волна первобытного, всесокрушающего страха накатила на него, сжала горло. Но отступать было поздно. Над ним уже склонился манипулятор с сияющим, как игла, инъектором.

Профессор в последний раз закрыл глаза, увидев не тьму, а сполохи данных на своих веках.

Щелчок расцепляющихся замков. Ослепительная, всепоглощающая белая вспышка, прожигающая сетчатку даже сквозь закрытые веки. Крик, который, казалось, вырвался не из его горла, а из самой глубины души, разрывая её на части. И затем – абсолютная, невыразимая пустота, переходящая в ощущение бесконечного, стремительного падения сквозь пространство без дна, без парашюта, без надежды на приземление.

Дверь капсулы отъехала с тихим, влажным шипением расцепляющихся уплотнителей. Из клубящегося пара, холодного, как дыхание самой смерти, вышел он – но уже не старый профессор, а его идеальное, пугающее отражение. Молодой, невероятно красивый, с телом, выточенным из живой стали и перламутровой синтетической плоти, каждый мускул которого был спроектирован для вечности.

– Я вернулся, – произнёс он, и голос его был знакомым, бархатным баритоном, но очищенным от возрастной хрипоты и влажной одышки. Звук родился не в лёгких, а в виброрезонаторе где-то в глубине груди. – Я жив.

Он вышел из капсулы, словно сбрасывая старую, ненужную кожу. Молодой, мощный корпус – и старая, узнаваемая тяжесть в жестах, манера чуть откидывать голову, привычка поправлять несуществующие очки. В новом, идеально симметричном лице, лишённом морщин и пор, читалась холодная точность математического расчета, но во взгляде зелёных, невероятно глубоких глаз-сенсоров оставалась прежняя, накопленная за десятилетия усталость гения, видевшего слишком много концов и всё ещё фанатично верящего в новое начало.

За всем процессом переселения из соседней наблюдательной будки, сквозь бронированное стекло, следила Аврора, ответственная за биологическую часть. Новый Уиткофф повернул к ней голову с идеальной, беззвучной плавностью – и его взгляд, искусственный и пронизывающий насквозь, бросил в её душу ледяной, тошнотворный ком страха.