Константин Вереница – Архитрон. Книга 1 (страница 27)

– Правильно, – с одобрением сказал Василич, смахивая с его плеча ледяную крошку. – Мужики не плачут. Они встают и пробуют снова.

Тогда они вдвоём, Мэри и Василич, взяли Эрика под руки – его левая рука утонула в Мэриной варежке, правую сжала твёрдая ладонь отца. И медленно, осторожно, они повели его вперёд, постепенно набирая лёгкий, скользящий ход. Лёд запел под их коньками негромкой, шипящей песней.

– Вот так, Эрик, – отъехав вперёд, Мэри наглядно показала плавное, отточенное движение: толчок ребром лезвия, перенос веса, скольжение.

Эрик стал пытаться. Его первые попытки были похожи на конвульсии выброшенного на берег кальмара – ноги разъезжались в немыслимых направлениях, руки метались, и он снова и снова распластывался на льду. Но каждый раз Василич терпеливо поднимал его, отряхивал, и они начинали снова. И вот, дрожащими от усилия ногами и с лицом, искажённым сосредоточенной гримасой, Эрик сумел проехать несколько метров, удерживая шаткое равновесие.

– Ла-ла, ла-ла-ла, – пропела Мэри, проносясь мимо него задом наперёд, невероятно ловко и грациозно, её тень скользила рядом по синему льду.

Погода, вопреки суровым горным законам, была по-настоящему тёплой и безветренной. Солнце, хоть и нежащее, а лишь золотящее вершины, дарило необыкновенное спокойствие. Дядя Слава, наблюдавший за ними с крыльца станции, позже скажет, что такой день – редкая милость, штиль, вкрапленный в череду бурь. Они катались больше часа. Эрик понемногу приноравливался: его толчки становились увереннее, хотя на поворотах он всё ещё часто терял равновесие и падал, но уже без страха, а с готовностью подняться и продолжить. День тек, наполненный звонким смехом, счастливыми возгласами и впечатлениями, которые, казалось, навсегда врезались в память, как лезвия врезаются в гладь Ледяной Чаши.

В это время сержант Васильев и отец Эрика получили новые, пахнущие казённой шерстью и морозом комплекты полевой формы для заступления на дежурство. Впереди предстоял подъём на «Скай-Клиф» с помощью старой подъёмной системы – той самой, что когда-то использовалась при монтаже орудия, а теперь служила для его обеспечения.

«Скай-Клиф» находился на высоте чуть более полутора тысяч метров. Гора, на которой он стоял, называлась «Китовый хребет»; этот хребет каменным мостом соединялся с основной массой, где спал вечный ледник и сверкало озеро. Китовый хребет буквально рассекал Вертигорию надвое, как гигантский спинной плавник.

На самом его краю, нависая над пропастью, возвышалась громадная пушка, прозванная «Скай-Клифом» или «Белым королём» – за сходство с огромной, абстрактной шахматной фигурой. Она была выкрашена в матово-белый, сливающийся со снегом цвет и обладала длинным, стройным стволом. Это орудие контролировало весь периметр и могло сбивать любые воздушные цели, включая малые дроны, с помощью ракетных пусковых установок, спрятанных в укреплённом бункере у его основания.

– Каждый раз поражаюсь, как наши смогли такое построить здесь, – восхищённо сказал Васильев, сидя в тесной, скрипящей кабине подъёмника рядом с отцом Эрика и ещё тремя сменщиками.

– Я даже видел его испытание, – сказал один из пожилых сменщиков, его лицо было изрезано морщинами, как ледниковыми трещинами.

– Да ну? Наверное, стреляет так, что горы дрожат?

– Да нет, он уникален, – инженер мне говорил – стреляет будто шипение: «шик-шик». Всё из-за уникального дула-гасителя, который вон виднеется на носовой части пушки, – показал пальцем сменщик, и его варежка скользнула по запотевшему стеклу.

– А я и не знал, – ответил Васильев.

– Он же специально сделан так, чтобы не вызвать сход лавины или ледника. Поэтому он хоть и громадный, но очень осторожный «товарищ», – с уважением пояснил про «Скай-Клиф» старый сменщик.

Через две пересадки на разных ярусах, под аккомпанемент скрежета лебёдок и завывания ветра, сменщики прибыли к посту у самого основания «Белого короля».

– Построиться! – сдавленно скомандовал дежурный офицер, его голос уносило порывом.

– Рядовой Санечкин! – начал обходить строй дежурный, сверяя имена со списком на планшете.

– Я!

– Младший сержант Проводников!

– Я!

– Сержант Васильев!

– Я!

– Прапорщик Голубев!

– Я!

– А ты кто, пятый? – подошёл дежурный к отцу Эрика, безуспешно пытаясь найти его в списках.

– Товарищ лейтенант, вот держите боевое распоряжение, – Васильев ловко достал из нагрудного кармана и протянул сложенный лист бумаги.

– Хорошо. – Увидев личную подпись Василича, дежурный лишь кивнул и переключился на остальных.

Новые сменщики приняли дела у старой смены, отправив тех на выходные в гулком, промозглом коридоре, и расположились в зоне своей ответственности – как в самом теле «Скай-Клифа», так и на прилегающей, заметённой снегом территории.

Первой задачей Васильева стала загрузка ящиков с провизией, которые прибыли следом за ними на грузовом подъёмнике.

– Эх, как я не люблю это дело! – с тоской смотря на аккуратные зелёные ящики, бормотал себе под нос Васильев.

– Ладно, давай таскать, – вздохнул он, обращаясь к отцу Эрика.

Они взяли ящики за холодные металлические ручки с разных сторон и стали заносить их в башню «Скай-Клифа». Дверь захлопывалась с тяжёлым металлическим стуком.

– Сейчас погоди, мне надо отдохнуть немного, – сказал сержант Васильев, сгибаясь и держась за поясницу. Он опустился на бетонные ступени перед грузовым лифтом внутри башни. Ступени уходили вдоль глухой стены, в которой зияли стальные двери в различные помещения. По стенам, словно лианы, тянулись пучки кабелей в защитной оплётке и мигали датчики. Посредине стоял железный корпус грузового лифта – единственная артерия, связывающая все уровни этой стальной крепости вплоть до самой башни наведения.

Увидев, как Васильев присел отдохнуть, отец Эрика молча вышел наружу и вскоре зашёл обратно с новым ящиком в руках. Казалось, вес груза не доставлял ему особых хлопот.

– Ну, машина! – показал Васильев одобрительно, подняв большой палец вверх.

Отец Эрика улыбнулся, повторил этот жест в ответ и снова вышел за следующим ящиком. Принеся ещё несколько и уйдя за очередным, Васильев вслед за уходящей широкой спиной прищурил глаз и оценивающе посчитал количество оставшихся снаружи ящиков.

– Ага, ещё штук десять, это минут пятнадцать, ну или в его случае десять. Ладно, – пробормотал он, что-то просчитывая в уме.

– Слушай, – обратился он к вернувшемуся отцу Эрика. – Ты принесёшь эти ящики, а я пойду спину полечу, – сказал Васильев и скорчил гримасу, изображая боль в пояснице. – Я поднимусь на второй этаж, а потом, когда ты закончишь, я спущусь за тобой. Хорошо? – спросил Васильев и снова показал палец вверх, вопросительно приподняв бровь.

Получив кивок в ответ, Васильев улыбнулся и, слегка прихрамывая, стал подниматься по крутой лестнице.

Как только отец Эрика снова вышел за очередным ящиком, Васильев, словно ни в чём не бывало, выпрямился и бодрым шагом засеменил наверх, к теплу и уюту дежурного помещения.

Закончив заносить последний ящик, отец Эрика тяжело опустился на один из них, снял шапку и вытер тыльной стороной ладони пот со лба, на котором тут же выступила лёгкая испарина от резкой смены температур. Вокруг царила тишина, нарушаемая лишь гулом вентиляции. С этажа сверху, сквозь перекрытия, доносились приглушённые всплески смеха и обрывки разговоров – смазанный звук человеческого тепла.

К перилам, обрамлявшим лестничный пролёт, сверху склонился Васильев.

– Друже, поднимайся к людям, – показал он широким жестом, и в его голосе звучало радушие.

Отец Эрика поднялся по холодным бетонным ступеням, оставляя на них мокрые следы от подошв.

Второй этаж открылся ему пространством камбузной, или «кандейки» – душного, пропахшего табаком, растворимым кофе и варёной колбасой убежища, где собралась дежурная смена и часть технического персонала. Из узкой, толсто застеклённой бойницы падал последний полоумный отсвет угасающего дня. Под потолком тускло горели лампы дневного света, мерцая и гудя; на стареньком холодильнике с выщербленной эмалью стоял портативный телевизор, где беззвучно двигались тени чёрно-белого фильма. Посреди комнаты, под висящей лампой, стоял грубый стол, заваленный кружками и пепельницами. По разные стороны сидели люди, а в центре внимания лежала деревянная доска для игры, по которой с сухим стуком скакали кости.

– Вот же не везёт! – сдавленно крикнул один из игроков, бросая на стол свою шапку.

– Я заказывал семь!

– Неправильно ты, Федя, кости кидаешь, – с невозмутимым видом ответил его соперник, выбросив на доску две идеальные шестёрки.

Наблюдавшие, сгрудившиеся вокруг, ответили сдержанным, понимающим смехом.

– Присядь здесь, брат. Я следующий, у меня есть план – сегодня я их всех обдеру как липку, – сказал Васильев, усаживая отца Эрика на старинный диван с просевшими пружинами, обтянутый колючим красным дерматином.

– Ну всё, Федя, кокс тебе, – задвинув в «дом» последнюю шашку, произнёс оппонент.

– Да блин! – проигравший Федя схватился за голову, и его лицо исказилось подлинным страхом. – Это была вся моя зарплата, Танька меня точно прибьёт.

– Могу дать в долг, – почти шёпотом предложил победитель, избегая смотреть в глаза.

Федька заёрзал на стуле, его пальцы нервно барабанили по коленям.