Константин Вереница – Архитрон. Книга 1 (страница 26)

– Всё здесь связано в одно целое, – с тихой, неподдельной гордостью сказал Василич, не отрывая взгляда от этого зрелища. – Река даёт силу, сила даёт свет и тепло, тепло даёт жизнь. Круг замкнулся. И мы все – внутри него.

Вездеход, тем временем, съехал с моста, и дорога резко ушла вправо, начала крутым серпантином взбираться вверх, петляя между последними жилыми кварталами, цеплявшимися за склон, словно ласточкины гнёзда. Затем и дома остались позади. Машина свернула на укатанную грунтовую дорогу, ведущую прямо в подножие горной гряды, и начала медленный, упорный, натужный подъём, её двигатель напряжённо ревел на низких оборотах.

– С утра грейдер прошёл, снег расчистил, – прокричал водитель, перекрывая рёв мотора и скрежет шипованных колёс по плотному насту.

– Наверху не завалило? – уточнил Василич, всматриваясь в дорогу вперёд, где белизна сливалась с небом.

– Несильно. Проедем, – бросил в ответ шофёр, и в его голосе звучала уверенность бывалого человека.

Путь впереди вздыбился стеной. Подъём становился всё круче, и дорога, вцепившись в склон ледяными когтями серпантина, уходила прямо в облачную пелену, нависшую над перевалом. Вездеход, тяжело кренясь на затяжных поворотах, упрямо и методично полз вверх, его мотор ревел низким, надрывным гулом, отражаясь эхом от ближайших скал. Постепенно последние призрачные следы города – тонкие дымки из труб, редкие жёлтые огоньки в окнах – канули за острым поворотом гранитной гряды. Им на смену пришло нечто величественное и безмолвное.

Широкая, дух захватывающая панорама всей горной системы развернулась перед ними во всей своей подавляющей, первозданной мощи. Белоснежные пики, острые, как зубья разорвавшего земную твердь исполина, пронзали холодное бирюзовое небо. Их склон, по которому с трудом карабкалась машина, был лишь крошечной, ничтожной царапиной на чешуйчатом боку этого древнего каменного дракона. Солнце, уже клонящееся к западу, било в ледники, застывшие в высоких цирках, и те вспыхивали ослепительным, почти ядерным, неземным светом – слепящим серебром и пронзительной синевой. Воздух стал настолько чистым, что резал лёгкие, и таким холодным, что металлические детали салона покрывались изнутри тончайшим узором инея. Здесь царила и правила безмолвная, вечная красота, абсолютно равнодушная к маленьким, хрупким людям в их грохочущей железной коробке, отважившейся бросить вызов её склону. Настоящее путешествие в поднебесье, в царство льда и камня, только начиналось. С каждым метром высоты мир за окном становился всё грандиознее, пустыннее и прекраснее, а вибрация моторов и скрежет шин по укатанному снегу звучали дерзким вызовом этой великой тишине.

***

На самом верху горы, на самом краю бездны, стояла небольшая двухэтажная метеостанция. Она, словно упрямый часовой, вросла в скалу и неотрывно следила не только за настроением неба, но и за сдержанным дыханием, за глухими вибрациями многовекового ледника. Тот ледник, массивный и синевато-белый, будто спящий исполин, тяжелой плитой нависал над горной расщелиной, готовый в вечности своего движения.

Прямо под ним, укрытое от ветров каменными стенами, лежало небольшое озеро – Ледяная Чаша. Летом оно наполнялось талой водой, превращаясь в зеркально-голубой источник жизни для всей Вертигории. Из Чаши через расселину вырывалась река, низвергалась водопадом, чью мощь дозировали службы гидростанции, а затем несла свои холодные воды через весь город и дальше, в леса, питая их. Сама же Чаша покоилась на высоте за две тысячи метров, и с её края открывался вид, от которого захватывало дух: вся Вертигория лежала внизу, как игрушечная, а за ней простирались бескрайние, заснеженные хребты и ледяные пустыни.

Вездеход, сдавленно зарычав, остановился на утоптанной площадке возле бревенчатого дома.

Мэри первая распахнула тяжелую дверцу и выскочила на снег, который здесь был сухим и скрипел под ногами, как стираный полистирол.

– Дядя Слава, привет! – обняла она вышедшего им навстречу старика в потертой шапке-ушанке, из-под которой выбивалась седая, пушистая борода, запорошенная инеем.

– Какие гости! – его голос, хрипловатый и тёплый, прозвучал с неподдельной радостью, и он крепко обнял девочку, похлопав её по спине варежкой.

Затем так же тепло, молчаливым крепким рукопожатием и кивком, он поздоровался с Василичем и водителем.

– А это мой друг Эрик, – торжественно представила его Мэри, подталкивая мальчика вперед.

Дядя Слава без колебаний протянул свою большую, исчерченную морщинами и холодом руку.

– Меня зовут Слава.

Эрик молча смотрел на его ладонь, а потом перевёл взгляд на Мэри, ища подсказку.

– Да он не говорит, мы работаем над этим, – быстро объяснила Мэри.

– Что ж вы сразу не предупредили, я ставлю парня в неловкое положение, – сокрушённо покачал головой дядя Слава, но в его глазах не было и тени неловкости, только доброта. Он поправил на Эрике сползшую шапку, заботливо закрыл ему ушки полями. – Чтобы не продуло.

В доме, пройдя через крыльцо, с которого открывался захватывающий вид прямо на Ледяную Чашу, было по-домашнему уютно и тепло. Стены изнутри были обшиты тёплым деревом, темным от времени, а сразу в прихожей стоял большой, сложенный из дикого камня камин, в котором потрескивали и гудели настоящие поленья. От него тянуло сухим жаром и запахом дыма. Четыре комнаты расходились по сторонам: две направо и две налево. Справа располагалась техническая часть: сейсмические приборы с мерцающими лампочками, заваленный бумагами и картами стол, мониторы, показывающие зелёные графики и цифры температуры. Во второй комнате справа стоял котёл для отопления станции, тихо постукивающий и издававший ровный гул.

По левую сторону в первой комнате была маленькая, но очень опрятная кухня с плитой и массивным самоваром на столе, а во второй – архив с металлическими шкафами, доверху забитыми папками.

На втором этаже, куда вела крутая деревянная лестница, скрипевшая каждой ступенькой, находилась гостиная. На стене, над диваном, весело и немного грозно смотрело чучело головы бурого медведя – Потапыч. Кроме того, здесь были четыре спальни: одна – дяди Славы, а остальные – для рабочих целей и гостей. В гостевых комнатах стояли практичные двухъярусные кровати с плотными матрасами, по столу, стулу и лампе на каждом.

Дядя Слава деловито стал размещать прибывших.

– Эрик, чур, я сплю на верхней кровати! – крикнула Мэри, уже скинувшая сапоги, и забежала в отведённую им комнату, её носки проскользили по гладкому полу.

– Девочка-метеор, всегда на высоте, – усмехнулся дядя Слава, обращаясь к Василичу.

Эрик же задержался в гостиной, его взгляд притянуло чучело. Он стоял и молча смотрел на стеклянные глаза зверя и на оскал, застывший в вечном рыке.

– Это Потапыч. Его не мы подстрелили. Это было давно, до нас. Сейчас мы бережём зверюшек, не тронем, – пояснил дядя Слава, стоя рядом. – Он теперь наш страж. Смотрит, чтобы всё было в порядке.

Эрик кивнул, как будто поняв, и зашёл в комнату. Он снял рюкзак, ощущая приятную усталость в плечах, и положил его на нижнюю кровать, на толстое шерстяное одеяло.

– Пап, можно уже надевать коньки? – не выдержала Мэри, выскочив в гостиную. Она уже держала в руках свои блестящие лезвия.

– А чай? – с притворным укором спросил Василич, разбирая вещи в соседней комнате.

– Да потом, пап, пойдем! Сейчас самое время, солнце же!

– Хорошо, уговорила, – сдался он, и в его голосе послышалось оживление. Только одевайтесь как следует – ветер с ледника злой.

Ледяная Чаша лежала перед ними ослепительным, отполированным до зеркального блеска плато. На этой высоте ночной ветер вымел все снежные намётки, обнажив лёд – густой, плотный, пронизанный внутренним сиянием голубизны, как замёрзшее небо. По его поверхности змеились тонкие, прихотливые трещинки, похожие на узоры на старинном стекле. Василич, присев на корточки, туго затянул шнурки на коньках Эрика, проверил каждый узел, а затем быстро обул свои. Мэри, едва защёлкнув последний замок, выпорхнула на зеркальную гладь и сразу, словно пойманная невидимым потоком, пустилась в легкие, стремительные пируэты. Эрик и Василич замерли на берегу, любуясь тем, как тонко и уверенно её лезвия режут лёд, оставляя замысловатые белые следы – будто призрачный лебедь парил над хрустальным прудом, касаясь его лишь кончиками крыльев.

Василич не выдержал и рывком выкатился на лёд. Его катание было другим – мощным, с резкими, рубящими дугами и жёсткими торможениями, взметавшими веером искрящуюся ледяную пыль. Он стал описывать широкие круги вокруг дочери, создавая живое, двигающееся ограждение из звуков и брызг.

Эрик же, сделав глубокий вдох, осторожно поставил одно лезвие на лёд, почувствовав его обманчивую твёрдость и абсолютную гладкость. Затем второе. Неуверенный шаг, потеря равновесия – и он мягко шлёпнулся на холодную, упругую поверхность.

– Ой, Эрик, ты же не умеешь! – звонко крикнула Мэри, мгновенно развернулась и плавной дугой подкатила к нему.

Василич был уже рядом. Он легко подхватил мальчика под мышки и поставил на ноги. Эрик, отряхиваясь, не заплакал – он засмеялся, смущённо и откровенно, над нелепостью своего падения. Этот смех, чистый и звонкий, подхватила Мэри, и он рассыпался над озером, как хрустальные колокольчики.