Константин Вереница – Архитрон. Книга 1 (страница 24)

«Не слишком ли я строг к Мэри?» – пронеслось в голове, и он явственно услышал эхо своего собственного, сухого и жёсткого тона. Грань между заботой и излишней строгостью всегда была для него тонкой, как натянутая струна, готовая сорваться в фальшивую ноту. Он любил дочь больше жизни и потому боялся за неё каждый миг, каждое её отсутствие превращалось в немую панику.

Потушив сигарету о скрипучую ступеньку, Василич тяжело поднялся и зашёл в дом. Тепло встретило его плотной, уютной волной, пахнущей хлебом и воском. Он на цыпочках, глуша скрип половиц, подошёл к двери в спальню Мэри, приоткрыл её и заглянул внутрь. В полосе света из коридора был виден её силуэт под одеялом. Подойдя к кровати, он поправил сбившееся покрывало, укрыв дочь плотнее, его шершавые пальцы на мгновение коснулись подбородка, тронутого детским пушком. В этот миг вся его внутренняя суровость растаяла без следа, сменившись всепоглощающей, тихой нежностью, от которой щемило в груди. Он ещё мгновение постоял, слушая её ровное, безмятежное дыхание, вторившее тиканью часов в гостиной, потом так же бесшумно закрыл дверь и отправился к себе, унося в сердце сложную, неразделимую смесь грусти, безграничной любви и щемящей, как холод, тревоги.

Глава 3: Сердце ледника.

Утром Мэри, ещё вся в мягкой дремотной неге, вышла из своей комнаты, потирая кулачком глаз. Лучи зимнего солнца, пробивавшиеся сквозь морозный узор на окне, золотили пылинки в воздухе. Она потянулась, косточки её сладко хрустнули, и, шаркая тёплыми носками по прохладному полу, направилась к умывальнику.

– Доброе утро, пап, – промурлыкала она сквозь глубокий, сладкий зевок.

Василич как раз снимал со скрипевшей чугунной плитки сковороду, от которой валил соблазнительный пар. Воздух в маленькой кухне был густым и вкусным – пахло топлёным маслом, поджаренной колбасой и свежезаваренным чаем.

– Доброе утро, солнышко. Садись, уже почти готово.

Мэри, освежённая холодной водой, с капельками на ресницах, подошла к столу. На вытертой до блеска деревянной столешнице дымилась пышная яичница с аппетитно подрумяненными, хрустящими по краям кусочками колбасы. Рядом шумел, выпуская струйку пара, пузатый чайник в вязаной грелке, и, как маленькое личное сокровище, лежало несколько завернутых в шуршащую фольгу конфет.

– Всё, как я люблю! – обрадовалась девочка, и её лицо озарилось безоблачной улыбкой.

– А у меня для тебя сюрприз, – с притворно-таинственным видом сказал Василич, присаживаясь напротив и положив на стол свои широкие, ещё пахнущие дымом ладони.

– Вау! Говори скорее, пап!

– Сегодня мы возьмём твоего нового друга и отправимся на Ледяную Чашу, – объявил он, внимательно наблюдая за её реакцией.

– Правда? На само озеро? – глаза Мэри загорелись таким восторгом, что, казалось, затмили утреннее солнце.

Василич лишь утвердительно кивнул, и морщинки в уголках его глаз сложились в лучики от широкой, невольной улыбки, которой он уже не в силах был сдержать.

– Спасибо, папа! Это круто! – Мэри подскочила с места, стул заскребся по полу, и она крепко обвила его шею руками, уткнувшись носом в грубую ткань его свитера.

– Ого, как сильно! Папка уже старенький для таких объятий, – пошутил он хрипловато, похлопывая её по спине и ощущая под ладонью тонкие, живые лопатки.

– Неправда! Ты всегда будешь самым сильным и самым лучшим!

– Ладно, ладно, – засмеялся он, и смех его звучал легко и свободно. – Иди собирай вещи. Коньки возьмёшь?

– Конечно!

– Бери тёплую одежду. Останемся там на пару дней.

Мэри просияла, от радости сделала маленький, вприпрыжку танец на месте, от которого звякнула чашка на столе, и стрелой умчалась в свою комнату собирать рюкзак. Василич смотрел ей вслед, прислушиваясь к весёлому грохоту ящиков и её счастливому бормотанию, и на секунду в его сердце, отогретом этим утром, воцарился тот самый, давно забытый покой – чистый, безмятежный и хрупкий, как первый снег, что искрился сейчас за стеклом в лучах восходящего солнца.

***

Утром Виола приготовила завтрак, и ароматы медленно поползли по тихому дому. Эрик и его отец не могли проснуться – сон после вчерашней бани был сладким, тяжёлым и липким, словно тёплая смола, затягивающая обратно в тёмные, уютные глубины покоя.

– Ребята, пора вставать, а то завтрак простынет, – мягко, но настойчиво прозвучал голос Виолы, и дверь в их комнату с тихим скрипом приоткрылась.

Отец Эрика мгновенно открыл глаза, и его сознание, словно вынырнув из глубокой воды, метнулось в растерянности. Он сел на кровати, потирая ладонями лицо, смывая остатки сна. Виола, оставив дверь приоткрытой, вышла, и вслед за ней в комнату потянулся тонкий, соблазнительный шлейф – пахло свежей, румяной выпечкой с лёгкими фруктовыми нотками, чем-то вроде яблок и корицы.

Эрик тоже заворожённо открыл глаза, уставленные в потолок, где танцевали солнечные зайчики. На него смотрел отец, и на его обычно серьёзном лице медленно, как рассвет, расплывалась улыбка, тёплая и немного сонная.

– Идём, – тихо жестом кивнул он сыну.

Они поднялись, ощущая в мышцах приятную, тягучую ломоту, и оделись в чистую, выглаженную одежду, аккуратно разложенную Виолой на спинках стульев. Ткань была мягкой, пахнущей солнцем и свежестью. Выйдя в гостиную, они увидели накрытый стол: румяные, ещё тёплые печенья, дымящаяся золотистая каша с двумя горками – из варенья и густой, тягучей сгущёнки. Отец Эрика жестом, полным немой благодарности, спросил Виолу, указывая на своё лицо, где можно умыться.

– Я как раз хотела вам предложить, – спохватилась она, отходя от плиты, и провела их в небольшую, ярко освещённую уборную.

Там она протянула им небольшие прозрачные пластинки, похожие на тонкие ледяные осколки.

– Новые зубные пластины. Прикладываете к зубам – они растворяются.

Она наглядно показала: прижала пластинку к передним зубам, набрала в стакан прохладной воды, прополоскала рот и выплюнула в раковину белую, быстро исчезающую пену.

– Вот так.

Эрик тихо захихикал, наблюдая за этой миниатюрной, серьёзной инструкцией. Виола улыбнулась в ответ его смешку и вышла, оставив их наедине с новым опытом.

Эрик приложил прохладную пластинку к зубам и почувствовал на языке взрывной, освежающий вкус мяты и чего-то кисло-сладкого, цитрусового. Пластинка на его зубах начала тихо шипеть и таять. Он хихикал с закрытым ртом, который мгновенно наполнился обильной, разрастающейся пеной. Он взглянул на отца в зеркале – и не сдержал нового приступа смеха. Пена брызнула на раковину и забрызгала зеркало.

Отец Эрика округлил глаза, пытаясь сохранить строгость, но углы его губ предательски дёргались. Стараясь не рассмеяться, он начал быстро смывать пену струёй воды. Он налил сыну стакан, протянул ему, потом взял полотенце, вытер Эрику испачканное пеной лицо, привёл в порядок зеркало и раковину. Их взгляды встретились в чистом теперь отражении – оба видели в них озорной блеск и понимание. Обменявшись последними, сдавленными ухмылками, они, наконец, вышли из уборной, освежённые и проголодавшиеся, и отправились к столу, где ждал тёплый, гостеприимный завтрак.

***

Через несколько минут после начала завтрака, когда чай в кружках уже перестал обжигать губы, в дверь раздался сдержанный, но чёткий стук.

Виола подошла и открыла.

На пороге, подёрнутом утренней морозной дымкой, стоял сержант Васильев. В его руках был пучок полевых цветов, бережно завёрнутый в бумагу, и аккуратная упаковка сладостей, перевязанная лентой.

– Виола Владимировна, простите, что так рано, – заговорил он, чуть смущаясь и переминаясь с ноги на ногу. – Хотел принести извинения за тот инцидент в лазарете.

Он почтительно протянул подарки, и в его глазах читалась искренняя, солдатская прямота.

– Проходи, Васильев. Тебе повезло – как раз завтракаем, – Виола отступила, впуская в дом струю холодного, свежего воздуха.

Она закрыла дверь, и морозный дух тут же смешался с тёплыми запахами кухни.

Отец Эрика, увидев гостя, встал, и стул его тихо отъехал по полу. Он, как его учили, встретил сержанта крепким, коротким рукопожатием. Эрик тут же повторил жест, стараясь пожимать руку так же твёрдо.

– А я всё думал, куда делся мой новый друг, – сказал Васильев, его лицо расплылось в широкой, открытой улыбке, и он присаживался за стол, сняв фуражку.

– Твой друг в надёжных руках, – спокойно ответила Виола, ставя перед гостем дополнительную чашку.

– Виола Владимировна, повторюсь – такого больше не повторится. Бес попутал, – Васильев с искренним раскаянием приложил руку к груди, и его голос прозвучал тише.

– Кушай, сказочник. Приятного аппетита, – улыбнулась Виола, и в её улыбке была не только снисходительность, но и прощение.

– Всё, вопросов нет, – заявил сержант с облегчением и принялся за чай, отламывая хрустящее печенье.

– Виола Владимировна, хотел у вас кое-что попросить, – снова заговорил он после первой глотки, ставя чашку на блюдце.

– И что же?

– Меня сегодня в наряд ставят на «Скай-Клиф». Можно возьму с собой друга? Пусть развеется, посмотрит.

– Я не против, но согласуй всё с Иваном Васильевичем, – нахмурилась слегка Виола.

– Уже согласовал. Он сказал – только с вами утвердить, – Васильев вытянулся, как по команде.

– Ну… а что ему тут сидеть? Мужик здоровый, мышцы – как у атлета, – добавил он, уже расслабляясь и беря очередную печеньку.