Константин Вереница – Архитрон. Книга 1 (страница 23)
– Это… невероятно, – прошептала Мэри, и в её голосе звучало благоговение.
Внезапно резко зазвонил телефон, заставив всех вздрогнуть.
– Наконец-то! – выдохнула Мерфи и подошла к аппарату. – Да, у аппарата.
– Хорошо.
– Я дважды оставляла заявку на ремонт.
– Хорошо. Сейчас отправлю.
Она положила трубку, и её лицо стало серьёзным.
– Мэри. Звонил папа. Голос… очень суровый. Сказал, ждёт тебя внизу, у площадки подъёмника. Немедленно.
– Эмм… Ладно. Нам пора, Том, – Мэри сорвала с себя плед и потянула за руку Эрика. – Спасибо за чай и гостеприимство, тётя Мерфи, я вас безумно люблю!
– И ты мне ничего не хочешь сказать? – остановила её Мерфи, скрестив руки на груди.
– Эмм… Серьёзные дела лучше решать на свежую голову. Оставим на другой раз! – выпалила Мэри, уже запихивая ноги в ботинки.
– Вся в матушку, – тётя Мерфи покачала головой, но в уголках её глаз дрогнула улыбка.
– Том, шнурки! – заметила Мэри. Эрик смотрел на свои ботинки с потерянным видом. – Смотри: это сюда, это вокруг, затянул – готово! – её пальцы проворно завязали двойной бантик.
Быстрые объятия, и вот они уже в холодной, скрипящей кабинке. Дверца захлопнулась.
– Пока-пока! Берегите себя! – крикнула им вслед Мерфи, её фигурка быстро уменьшалась в проёме двери.
Подъёмник с лязгом тронулся вниз, в наступающие сумерки.
– Ну всё, – глухо произнесла Мэри, глядя, как уплывает вверх освещённая окнами обсерватория. – Внизу нас ждут серые волки. Прямо скажем, не сахар. Конец нашей прекрасной авантюре. – Она взглянула на Эрика. – А ты всё молчишь. Хоть бы сказал, понравилось тебе или нет.
Эрик смотрел на неё внимательно, его тёмные глаза в полумраке кабины казались ещё больше. И Мэри вдруг показалось, что в них мелькает не просто испуг, а понимание – будто он улавливал суть её слов, даже не зная языка.
– Приехали, – сказала она, когда кабинка с глухим стуком остановилась.
Ворота открылись. На небольшой площадке, залитой холодным светом фонарей, стояли две фигуры. Василич – огромный, неподвижный, с лицом, высеченным из гранита. И Виола рядом – строгая, с плотно сжатыми губами, но в её позе читалась не злость, а глубокая усталая тревога.
– Дома поговорим, – прозвучал голос Василича. Он был тихим, ровным и оттого в сто раз страшнее любого крика.
Эрик инстинктивно, защищаясь, схватил Мэри за руку. Его пальцы были ледяными.
– Всё хорошо, Эрик, – мягче сказала Виола, делая шаг вперёд и протягивая ему руку. – Пойдём со мной.
– Эрик? – фыркнула Мэри, на мгновение отвлекаясь от отцовского гнева. – Что за дурацкое имя?
– Домой. Сейчас же, – не повышая тона, повторил Василич, и его интонация не оставляла пространства для возражений.
– До завтра, – быстро шепнула Мэри Эрику, прежде чем отец взял её за плечо.
– Никаких «завтра», – уже удаляясь, говорил Василич, его слова терялись в шуме водопада. – Будешь сидеть все выходные. И учить математику. Чтобы мозги на место встали.
Мэри, бросая назад один последний взгляд, позволила увести себя. Эрик остался стоять, чувствуя, как холодный вечерний воздух вползает под одежду, а тёплая ладонь Виолы осторожно, но настойчиво ведёт его в противоположную сторону, прочь от света и смеха, обратно в каменные стены, где его ждала неведомая, тревожная тишина.
Виола взяла Эрика за руку, и они не спеша зашагали вниз по пыльной дороге, утопая в мягких сумерках. Воздух, ещё хранящий дневное тепло, пах полынью и нагретой землёй. На небе, подобно крошечным серебряным гвоздикам, зажигались первые звёзды, и Эрик, запрокинув голову, не сводил с них глаз, так что то и дело спотыкался о невидимые выступы.
– Тебя ждёт много открытий, мальчик мой. Мир всё ещё красив, несмотря на всё происходящее вокруг, – проговорила Виола, и её голос, низкий и бархатистый, слился с шепотом наступающей ночи. Она тоже подняла взгляд к небу, где разливалась молочная река Млечного Пути.
– Останешься пока у меня, в комнате моих сыновей, пока они в отъезде. Но сперва – в баню. Там тебя ждут дед Витя-банщик и твой папа.
***
– Мэри, сколько раз я просил тебя не ходить никуда без спроса. Особенно на подъёмник. – Василич говорил негромко, но каждый звук в маленькой комнате, залитой тёплым светом настольной лампы, отдавался напряжённой чёткостью. Он стоял посреди комнаты, и тень от его широких плеч ложилась на цветочные обои. – Почему так сложно прийти ко мне и сказать, как есть? Почему я постоянно должен переживать за тебя?
– Ну, пап, я не хочу тебя отвлекать, – прозвучал ответ, тонкий, как паутинка, из-под опущенной головы. Мэри сидела на краю кровати, теребя край подушки.
– Милая моя, я тебя очень люблю, и мама тебя очень любила. Если с тобой что-то случится, я не прощу себе этого и не переживу. Поэтому я прошу тебя не делать больше так.
– Хорошо, папочка.
Василич тяжело вздохнул, пахнув на мгновение ветром и табаком, наклонился и обнял дочь, ощутив под ладонью хрупкость её плеч. Потом выпрямился и, не оборачиваясь, вышел из комнаты, мягко прикрыв за собой дверь.
***
– Температура – сто градусов, заходим, не стесняемся! – гремел банщик дед Витя, стоя обмотанный белой, грубой на вид простынёй, похожий на доброго древнего духа. Эрик с отцом, уже раздевшись и укутавшись в аналогичные простыни, стояли перед ним, смущённые и немного потерянные.
Дед Витя был небольшого роста, с округлым, торчащим пузиком и плечами, будто вырубленными из гранита. Его баня, которую он сложил своими руками по старинке, дышала, как живое сердце из дерева и камня. Половицы под ногами тихо покрякивали, словно вспоминая прошлое, и этот уютный звук, как старый друг, проводил к пышущей жаром каменке. Чугунный котёл на ней шептал и поскрипывал, выпуская тяжёлый, густой пар. Он поднимался к потолку, шевелил ресницы запотевших окон, и в этом молочном, обволакивающем дыхании растворялись все заботы – как соль в кипятке.
Дед Витя ловко усадил гостей на самую верхнюю, самую горячую полку.
– Так, шапочки надеваем. – Он протянул две валяные шапки, а третью, свою, лихо нахлобучил на голову.
– Ну, шо, погнали! – рявкнул дед Витя и плеснул на раскалённые камни воды из ковша. Шипящий вздох пара обжёг кожу, и воздух стал плотным, как шерсть. Эрик и отец мигом покрылись крупными каплями пота, с них потекла вода настоящими ручьями.
– И ещё, и ещё! – весело командовал дед Витя, поддавая снова. Гости распарились докрасна, как раки, переглядывались в молочной мгле и, не понимая, блаженство это или пытка, покорно сидели.
– Ложитесь, щас я вас дубовыми вениками! – дед Витя взял в каждую руку по пушистому венику и начал хлестать с такой сноровкой, что в клубах пара казалось, будто у него не две, а четыре руки, отбивающие мерный, очищающий ритм.
– Теперь за мной!
Обмотавшись простынями, вся троица высыпала на улицу, в прохладный, обжигающе свежий двор. От их тел валил густой пар, похожий на видимое дыхание морозным утром. Дед Витя скинул с себя простынь и, сверкнув наготой в лунном свете, с гиканьем прыгнул в чернильную гладь купели, вынырнул, отфыркиваясь, и закричал:
– Давайте сюда, чего стоите!
Эрик с отцом переглянулись, увидев в глазах друг друга отвагу и безумие, и прыгнули следом. Ледяной удар сжал грудь, выгнал из лёгких весь жар и воздух. Они вскочили из купели, обжигаемые теперь холодом, и тоже закричали, захлёбываясь смехом и новыми ощущениями, побежав за простынями.
– Ха-ха-ха! – раскатисто смеялся дед Витя, и его смех был таким же чистым и звонким, как вода в ковше.
Хоть это и было делом непривычным, диким, но оба, отец и сын, засмеялись вслед за ним, и их охватило невероятное чувство лёгкости, будто они сбросили с плеч невидимый груз. Виола забрала их с бани, от которых ещё парило чистым жаром, и поселила в комнате своих сыновей. Эрик и его отец заснули в ту же секунду, как коснулись головами подушек, пахнущих сеном и тишиной. Банька знала своё дело.
***
Ночь над Вертигорией укуталась в тишину, когда пошёл снег. Воздух стал лёгким, почти стерильным, и застыл в полной неподвижности; ни малейшей дрожи, ни шелеста. Василич сидел на крыльце своего дома, и свет фонаря, дрожащий за его спиной, превращал каждую снежинку в искрящуюся пылинку. Они кружили в медленном, почти церемониальном вальсе, бесшумно касаясь земли, веток, его потёртых сапог – и с каждым мгновением мир становился мягче, чище, дальше.
Этот тихий, гипнотический танец вызвал в нём давнее, отчётливое воспоминание. Перед глазами встал Владивосток. Первый снег, ложащийся на гранит набережной, стирая границы между морем и сушей. Гуляющие парочки, смех, замирающий в морозной дымке, семьи с раскрасневшимися детьми, тянущими санки. Тишина, обволакивающая город, и особая, зимняя романтика, наступающая, когда ветер с Амурского залива затихал, перестав обжигать лицо солёной колючестью.
В той памяти он снова был молодым Иваном, а рядом – его Элла. Они стояли, тесно обнявшись, под размытым ореолом уличного фонаря. Он до сих пор чувствовал, как прикоснулся губами к её холодным, алым от мороза щекам, как смеялся, согревая их своим дыханием и поцелуями, а она прижималась к нему, пряча нос в складках его старого демисезонного пальто. Тоска по тому времени, по той беззаботной, доверчивой нежности, медленной, тягучей волной поднялась из самого сердца, сдавила горло.