Константин Вереница – Архитрон. Книга 1 (страница 13)

Один из бойцов, сидевший сзади, достал компактный прибор с антенной и навёл его на головы пленников, прижавшихся друг к другу в трясущемся багажнике. Экран замигал холодным синим светом, собирая и анализируя данные.

– Люди, – коротко, без эмоций доложил солдат, убирая сканер.

– Да ну? – Командир грубо развернул к себе голову раненого беглеца, чтобы взглянуть ему в лицо при свете приборной панели. Из дыры в плече, тёмной на фоне ткани, медленно, но упорно сочилась алая, густая, слишком живая кровь. Он кивнул, больше себе, чем другим. – Кровь идёт. Значит, точно не железка. Разберёмся на месте.

***

Колонна солдат добралась до горного селения, той самой цели, что маячила перед беглецами в снежной вершине, как холодная, недостижимая надежда. Но город оказался не на горе, а внутри неё – сокрытый, как драгоценность в скальном теле.

Он не был построен – он был выращен, словно коралл или гигантский лишайник, из самого чрева камня. Стены каньона уходили ввысь чёрными, влажными слоями, и в каждом слое, как светлячки в сотах, теплились окна, зияли округлые, похожие на норы входы.

– Двое пленных. Люди, – отчеканил командир, обращаясь к пустому, на первый взгляд, месту у въезда – сканирующему лучу или невидимой камере.

– Проезжайте, – ответил механический голос, и тяжелая каменная глыба, маскировавшая вход, с глухим скрежетом отъехала в сторону.

Мальчик, лежа в кузове на жёстком металлическом полу, перевернулся на бок. В сантиметре от него было лицо раненого мужчины. Тот стискивал зубами окровавленную, уже просочившуюся тёмными пятнами повязку на плече, пытаясь заглушить рвущийся наружу стон. Подняв глаза, мальчик через борт увидел огни ночного города: из светящихся, тёплых сот окон на него смотрели десятки любопытных, полускрытых тенями лиц. Всем было интересно, кого это суровые патрульные привезли связанным, как диких зверей.

– Оставим на ночь в изоляторе. Утром командир разберётся, – прозвучал приказ, отбрасываемый эхом от каменных стен. – Мужика проверьте, рану обработайте как следует.

– Понял, – коротко ответил один из солдат, хлопая ладонью по холодному корпусу квадроцикла.

Пленных грубо вытащили на ноги, надели на головы грубые, пропахшие пылью мешки из плотной ткани, полностью лишив их ориентиров. Их привели в холодное, вырубленное в скале помещение с единственным зарешеченным окном, через которое сочился ночной воздух. Им принесли простую еду – плоский хлеб и похлёбку, обработали мужчине рану едким, но эффективным антисептиком, от которого он побледнел, и оставили под тяжёлым механическим замком и бдительным присмотром овчарки по кличке Барри. Пес, огромный и массивный, лёг у двери, положив голову на лапы. Его спокойное, не моргающее внимание и тихое рычание, доносящееся из груди при любом шевелении, было красноречивее и страшнее любого вооружённого стража.

В камере, вырубленной прямо в скале, стояли две узкие койки с жёсткими матрасами, в углу плескалась вода в каменной чаше, а из щели под потолком доносился ровный, ненавязчивый гул системы вентиляции, напоминающий далёкое дыхание самой горы. Мужчина подошёл, крепко, почти болезненно обнял мальчика, ощутив под ладонью хрупкость детских плеч, а затем, превозмогая пронизывающую боль в ране, улёгся на свою койку, лицом к потолку, где камень сливался с тьмой.

Мальчик остался сидеть. Его грустный, отсутствующий взгляд медленно скользил по решётке на двери, по шершавым стенам, поглощающим свет, по потолку, где исчезал вентиляционный след. Веки становились тяжелыми, как свинцовые ставни, и вскоре тяжёлый, неудержимый сон сморил его, свалив на жёсткую подушку.

Ему приснилось, будто сквозь белую, слепящую пелену лаборатории к нему тянется рука – мамина рука, тёплая и знакомая. Но из темноты, беззвучно, как тени, возникают бесполые, гладкие фигуры роботов-санитаров. Их щупальцеобразные манипуляторы обвивают её запястье, увлекают прочь, в растворяющуюся черноту, а его собственный крик застревает в горле, беззвучный и беспомощный. Он дёрнулся во сне, и это движение вырвало его из кошмара. В полумраке камеры, кроме размеренного дыхания мужчины, доносились неясные, шепчущие шорохи самой скалы. Мальчик взглянул на отца – тот спал крепким, тяжелым сном, его лицо было искажено гримасой боли даже в забытьи, а ладонь всё ещё лежала на грубой перевязке на плече, будто охраняя рану.

Вдруг из-за двери, сквозь толщу камня, донеслись осторожные, едва слышные шаги. Не птичьи, не звериные – человеческие. Мальчик бесшумно сполз с кровати и, прижавшись к холодной поверхности, подкрался к маленькому окну-иллюминатору в двери, затянутому прочной решёткой. Он замер, затаив дыхание. Прямо напротив, в слабо освещённом каменном коридоре, сидел, вытянувшись, пёс Барри. Его блестящие глаза в темноте светились спокойным, умным огнём. Мальчик, неожиданно для себя, почувствовал, как уголки его гул сами потянулись вверх – улыбка, рождённая не радостью, а странным облегчением при виде этого неожиданного, живого стража. Барри, словно почувствовав взгляд, медленно высунул язык, тяжело, по-собачьи вздохнул и, положив мощную голову на передние лапы, прикрыл глаза.

И тут по каменному, неровному полу коридора, с лёгким сухим стуком, покатился небольшой, золотистый пряник, оставляя за собой крохотный след крошек.

– Барри, иди ко мне! Я знаю, ты любишь пряники, – прошептал чей-то тонкий, звонкий детский голос, звучавший в каменном мешке как колокольчик.

Барри мгновенно преобразился. Он вскочил, его огромный хвост задвигался широкими, размашистыми взмахами, сметая пыль с пола. Он фыркнул от удовольствия и побежал за угощением, подобрав его мягким движением челюстей. Хруст был громким и сочным в тишине. Из глубокой тени, откуда докатился пряник, возник невысокий, легкий силуэт. Постепенно, в тусклом свете, мальчик разглядел белокурую девочку в простом платье из грубой ткани. Она присела на корточки, почесала Барри за ухом, и тот, забыв обо всем на свете, блаженно прикрыл глаза, издавая тихое, урчащее поскуливание.

– Барри, Барри, как же легко тебя подкупить, – весело, но всё тем же таинственным шёпотом произнесла она, а затем поднялась и бесшумно подошла вплотную к двери, за которой, затаив дыхание, стоял мальчик. Их взгляды встретились сквозь решётку иллюминатора.

Девочка застыла, и на её лице, будто первый луч солнца на каменной стене, медленно расцвела улыбка, когда она увидела за толстым стеклом мальчика.

Воздух в коридоре был наполнен запахом озона, статики и тёплого металла; из-под вентиляционных панелей доносился ровный, глубокий гул, словно огромный корабль или само сердце горы мурлыкало сквозь каменные зубы. Она сделала лёгкий шаг вперёд, и её отражение на мгновение наложилось на его силуэт. Она увидела его не как объект, а как лицо: среди слоёв бронированного стекла, светящихся плат и холодных теней – живое, бледное, с огромными глазами. Совсем близко, на расстоянии одной ладони, но разделённое миром. Мальчик смотрел на неё с таким же изумлённым, неверящим любопытством, будто только что обнаружил в её чертах целую новую, неведомую вселенную.

Их отражения смешались в призрачный двойной портрет – полу-свет, полу-механизм, два островка жизни в каменном море. Девочка нежно, почти ритуально, коснулась холодной поверхности стекла костяшками пальцев.

– А ты не выглядишь опасным, – прошептала она, прильнув ближе. Её дыхание оставило маленькое затуманенное пятнышко на стекле. – За что тебя сюда посадили?

Мальчик внутри забеспокоился. Его глаза, широкие и тёмные, забегали по сторонам, пытаясь прочесть значение незнакомых звуков в её интонации, угадать ожидание в её взгляде. Он молчал.

– Хм, ты что, немой? – тут же ужаснулась собственному вопросу девочка, и её щёки покрыл лёгкий румянец. – Ой, прости! Я не хотела обидеть… Блин, как неловко вышло. Меня зовут Мэри.

Мальчик смотрел на неё потерянно, но напряжение в его плечах понемногу спадало. И вдруг в памяти, как сквозь толщу мутной воды, всплыл образ матери и их тихие уроки общения в лаборатории, где они тоже виделись только через непроницаемый барьер. Он медленно, с видимым усилием, поднял руку. Положил раскрытую ладонь себе на грудь, туда, где должно биться сердце. А затем, не отрывая взгляда от её глаз, так же медленно и торжественно прижал её к холодному, неживому стеклу, разделявшему их. Этому жесту, жесту без слов, его научила мама. Это был жест доверия. Жест «я здесь, и я – такой же, как ты».

Улыбка Мэри стала ещё теплее, смягчив всё её лицо. Она, не раздумывая ни секунды, отразила его жест, приложив свою небольшую, чуть испачканную ладонь к стеклу с другой стороны, точно повторив его движение, чтобы их воображаемые ладони совпали.

Внезапно по каменному коридору, разрывая созданную ими хрупкую тишину, раздались тяжёлые, уверенные шаги, от которых мелко дрожала металлическая решётка в полу.

– Мэри! – прогремел низкий, хриплый голос. – Что ты здесь делаешь? Немедленно отойди от двери, или я всё расскажу твоему отцу! – Громадина-охранник, от которого пахло маслом и сталью, с массивной электрической дубинкой на поясе, возник из темноты в конце коридора, его фигура перекрыла скудный свет.

Девочка на прощание бросила на парня взгляд, полный немого обещания и живого участия, в последний раз улыбнулась и, покорно опустив голову, поплелась вслед за охранником, её светлые волосы мелькнули и растворились в тени.