Константин Вереница – Архитрон. Книга 1 (страница 12)

Следов не существовало. Песчаный ураган был идеальным союзником забвения, ослепляя и приборы, и любой живой взор.

Голос в эфире был лишен тембра, ровный и чистый, как лезвие скальпеля. Ни приказа, ни угрозы – лишь констатация алгоритма.– Группа «Альфа» – на восток. «Вымпел» – на запад.

«Охотники» ответили не словами. Они ответили ревом гибридных моторов, вздымающих фонтаны песка, и мертвой синхронностью поворота. Механические кентавры, рассекая песчаное море, унеслись в двух противоположных направлениях на мотоциклах, оставив за собой лишь быстро исчезающие колеи.

«Охотники» – квинтэссенция воли «Эргополиса». Когда-то в титановых черепах билась органическая ткань, рождались мысли лучших тактиков и палачей ушедшей эры. Они добровольно променяли тленную плоть, ее страх, усталость и сомнения, на кибернетическое вечность и кристальную лояльность Эргополиса. Теперь их сознания, отточенные и замкнутые, жили в телах без нервных окончаний, без дрожи, без потребности в воздухе. Их новый смысл был высечен в кодексе: контроль, преследование, ликвидация.

***

Мальчик поднял на мужчину взгляд, в котором плавился весь испепеляющий ужас пустыни и детская, беззащитная надежда. Его потрескавшиеся губы не шевельнулись, но он поднес сведенные вместе пальцы ко рту, а затем мягко провел ими по горлу. Универсальный жест, кричавший громче слов: «Хочется воды».

Мужчина молча, почти ритуально, извлек из-за пазухи свою импровизированную флягу – уродливый гибрид старой, помятой кружки и толстых, сверкающих слоев технической фольги, склеенных на совесть. Он разрешающе кивнул, подняв один палец – их безмолвный закон, означавший: «Всего один глоток. Экономить жизнь». Мальчик послушно, с благоговейной осторожностью, приник к горлышку, и его худенькое горло с трудом сглотнуло драгоценную влагу. Мужчина, не говоря ни слова, наклонился и коснулся сухими губами его лба – жест, в котором было больше причастия, чем ласки, клятва, запечатанная в прикосновении.

Буря выдыхалась. Некогда сплошная, непроницаемая стена песка расползалась на клочья, и в эти разрывы, как сквозь пробитую бронзу, хлынули первые лучи солнца – ослепительные, режущие, безжалостные.

Спустя время, измеряемое лишь медленным угасанием боли в ногах, под их ногами наконец появилась не раскаленная пыль, а твердая, потрескавшаяся земля. Ее покрывала первая, чахлая растительность: скелеты лесопосадок, торчащие из-под песка, как ребра великана, и заброшенные поля, где редкие стебли пшеницы-самосейки боролись с наступающими дюнами. Воздух здесь был неподвижным, густым от жары и наполненным звенящей, абсолютной тишиной, которую нарушало лишь свистящее движение самого солнца по небосводу.

Они укрылись в островке редколесья, где тощие, искривленные деревья отбрасывали на землю жидкую, дырявую тень. Пустыня вытянула из мальчика все соки; он сидел, обхватив колени, и казался сделанным из воска. Фляга опустела, но теперь, наконец, можно было сбросить удушающие саваны с лиц. Мужчина осторожными, почти отцовскими движениями размотал грубую ткань с бледного, исчерченного полосами лица мальчика, затем с себя. Они вдохнули полной грудью – воздух был горячим и пыльным, но это был глоток свободы.

Внезапно издалека, сквозь тишину, прорвался нарастающий, низкий гул – звук, не принадлежащий этому миру. Мужчина резко вскочил на одно колено, и его глаза, суженные до щелочек, поймали силуэт. Железный мотоцикл, плывущий по полю без дороги, как акула в мутной воде. Охотник. Он вышел из самого марева, будто был слеплен из остатков бури. Его плащ-накидка цвета болотной ржавчины висел тяжело, насквозь пропитанный пылью и влагой; вместо лица – матовый экран, где вспыхивали и гасли четыре оранжевые точки, сканирующие пространство с методичной, неживой точностью. В прорехах ткани мерцали пучки кабелей, серебрились охлаждающие ребра и сложный блок оптики – сердце, собранное из стекла, графита и хладнокровной логики.

Мужчина, не раздумывая, впился пальцами в руку мальчика и резко притянул его к земле, прижав к корням старого дерева. Охотник замер неподалеку, по другую сторону заросшего бурьяном поля. Ветер, словно пытаясь очистить его, сдувал с полированной брони последние крупицы песка. С характерным, отточенным щелчком механизм на его спине выпустил небольшой дрон. Тот, жужжа, как разъяренный шершень, взмыл в небо, описывая над местностью расширяющиеся круги. Сам Охотник, отправив разведчика, на мгновение замер в полной неподвижности, а затем, с внезапным ревом мотора, сорвался с места и умчался вперед, растворяясь в сумерках.

Мужчина обернулся к мальчику, его лицо, изможденное и серое, на миг смягчилось. Он обнял хрупкие плечи ребенка. Оба, сраженные предельной усталостью, провалились в тяжелый, беспробудный сон прямо на холодной земле, под скудным покровом тени.

Продвигаясь дальше, они наконец вошли в настоящий, густой лес. Воздух сразу изменился – стал плотным, влажным, наполненным запахами. Мужчина с недоверием, почти с подозрением осмотрел могучие стволы, дотронулся до шершавой, живой коры сосны, как бы проверяя ее на прочность и реальность. Затем кивком повелел мальчику следовать за собой.

По пути они наткнулись на кусты, усыпанные мелкими темными ягодами. Соблазн был непреодолим. Они набросились на них, срывая и отправляя в рот горсть за горстью, сок, кисло-сладкий и дикий, тек по подбородкам. Но их неприспособленные, стерильные организмы, взращенные на питательных пастах, ответили на этот дар природы мучительным бунтом: животы свело жестокими спазмами, тело пронзила слабость. Их путь снова замедлился, превратившись в мучительную череду вынужденных остановок, когда они, согнувшись, стонали, прислонившись к деревьям.

Их мучила новая, теперь уже органическая жажда, и когда они, спускаясь по склону, услышали журчание, а затем увидели небольшую, но быструю речку, это показалось чудом. Они с жадностью, зачерпывая руками, напились и наполнили свои убогие емкости. Солнце, касаясь верхушек деревьев, клонилось к закату, заливая небо и лес кроваво-багровыми и лиловыми тонами. Лесная чаща стремительно погружалась в глубокую, непроглядную тьму. Задерживаться среди этих внезапно почерневших великанов было смертельно опасно.

Пробираясь сквозь ночные заросли почти в полной, осязаемой темноте, беглецы выбились из сил окончательно. Каждый шаг давался с боем: цепкие ветки хлестали по ногам, оставляя на коже зудящие полосы, а рои комаров, привлечённые запахом пота и чужеродной крови, вились вокруг них плотным, неотвязным облаком, впиваясь в незащищённые участки кожи. Для существ, выросших в стерильной, климатически контролируемой тиши лаборатории, эта какофония природы была абсолютно новой, оглушающей и мучительной пыткой.

Внезапно из чёрной гущи кустов, прямо перед ними, прозвучал резкий, обрывистый голос, лишённый тембра и колебаний:

– Стоять! Шевельнёшься – убью.

В темноте, на уровне человеческого роста, замерцали пары круглых линз приборов ночного видения – холодные, бледно-зелёные диски, похожие на фасетки гигантского хищного насекомого. Лица укрыты плотной тканью и тактическим пластиком, дыхание спрятано под фильтрами, голоса рождались в электронных гортанях. Они общались жестами, короткими и отточенными, как щелчки предохранителя.

Беглец не понял слов, но безошибочно уловил в механической интонации смертельную, не оставляющую сомнений угрозу. Он медленно, очень медленно, чтобы не спровоцировать вспышку, начал поворачивать голову к мальчику, пытаясь одним лишь движением глаз и едва заметным жестом ладони передать ему: «Не двигайся»

Но его движение было истолковано как начало враждебного действия.

Раздался приглушённый, сухой хлопок – звук выстрела из приборта. Пуля ударила мужчине в плечо, с размаху швырнув его на сырую землю, в пахучую подстилку из листьев и хвои. Воздух вырвался из его лёгких с хрипом. Мальчик, охваченный слепой паникой, рванулся бежать, но из темноты метнулась сильная, обмускуленная рука в тактической перчатке, схватила его за шиворот робы и оторвала от земли, как котёнка. Он, беспомощно задыхаясь, увидел над собой суровое, раскрашенное камуфляжной краской лицо с холодными, оценивающими зелёными глазами, которые смотрели на него без ненависти, но и без капли жалости.

– Обыскать. И на заставу, – скомандовал тот же безличный голос из темноты.

Мгновенно, словно материализуясь из тьмы, из-за деревьев вышло ещё несколько вооружённых людей. Они двигались тихо и эффективно. С грубой, отточенной до автоматизма сноровкой они обыскали раненого, стиснувшего зубы от боли, и перепуганного до оцепенения мальчика, вывернули им руки за спину и скрутили жёсткими пластиковыми стяжками. Затем их, почти как мешки, швырнули в металлический багажник большого, замаскированного квадроцикла.

– Отходим.

Группа, не тратя лишней секунды, тронулась с места. Квадроцикл, почти бесшумный на малых оборотах, качнулся, и через минуту вся маленькая колонна растворилась в проглатывающих всё тенях ночного леса, оставив после себя лишь едкий, горький запах пороха и новую, ещё более глубокую тишину.

В движении, командир, сидевший впереди, бросил через плечо, не оборачиваясь:

– Просканируй их.