Константин Третьяков – Эхо чужого имени (страница 3)
В кабинете он первым делом проветрил помещение: вчерашний спёртый воздух, пропитанный пылью и напряжением, мешал думать. Открыл форточку. Холодная апрельская сырость поползла по полу, но он не обращал внимания.
На столе лежали четыре папки — Соболев, Анохин и две фоновые, — и его рабочий журнал, раскрытый на хронологии. Он пробежал глазами вчерашние записи. В свете нового дня они не исчезли, не стали менее тревожными. Всё было на месте: совпадение номера кроватки, расхождение во времени смерти, инверсия веса. И записка. Он убрал её в ящик стола, но помнил каждое слово наизусть.
2.
Первым делом он закончил разбор вчерашней коробки.
Оставшиеся папки — девять штук — он просматривал уже не механически, а с особым вниманием. Искал знакомые имена, даты, странности. Ничего не было. Обычная статистика смерти: старики, двое младенцев с врождёнными патологиями, женщина сорока лет, погибшая от неудачного наркоза. Всё в порядке.
Он отодвинул пустую коробку в угол и сел на место.
Теперь — Анохин.
3.
Работа с документами в архиве ЗАГСа строилась по определённым правилам, и Пётр Алексеевич знал их досконально. Свидетельства о смерти — это конечная точка. Но у каждой такой папки был предшественник: запись акта о рождении. Если младенец прожил хоть несколько часов, его рождение должны были зарегистрировать. Или не должны были — если он умер до регистрации, что в 1990 году случалось часто и создавало путаницу.
Он поднялся, подошёл к стеллажу с записями актов о рождении за 1990 год. Пальцы пробежали по корешкам. Четвёртый квартал. Октябрь. Анохин.
Папка была на месте, но тоньше обычного.
Он вернулся за стол и открыл её.
Внутри лежало всего два документа: заявление о рождении, заполненное отцом — Анохиным Г. С., — и сама запись акта. Номер, дата, фамилия, имя: Анохин Дмитрий Геннадьевич. Дата рождения — 14 октября 1990 года. Время — 17:45. Вес — 2400 граммов.
И главное: в графе «Особые отметки» стояла запись, сделанная чернилами, уже выцветшими до коричневого:
Ниже — другая рука, другая подпись: *«Смерть 14.10.1990 в 18:00. Свидетельство о смерти № 451/1990»*. Та самая папка, которая лежала сейчас перед ним на столе.
Но была и ещё одна запись — третья, самая странная. Выполненная теми же лиловыми чернилами, что и записка. Короткая, в углу, почти неразборчивая:
Кроватка 14, палата 3.
Та же, что и у Соболева.
Пётр Алексеевич смотрел на эти цифры долго. Они жгли глаза.
4.
Он откинулся на спинку стула. Мысли метались, как пойманные птицы.
Что он имел на данный момент? Документально подтверждено: младенец Анохин родился слабым, был переведён в интенсивную терапию и умер через пятнадцать минут после рождения. Это подтверждалось и свидетельством, и заявлением. Но дальше начинались расхождения. Свидетельство о смерти Соболева, оформленное позже, имело тот же номер кроватки. Ту же палату. И вес, который не соответствовал медицинской карте.
Могла ли ошибка вкрасться случайно? В его архиве такое случалось — люди устают, пишут не то, машинально повторяют цифры. Но здесь ошибок было слишком много. Они складывались в систему.
Он снова взял записку. Хотя знал текст наизусть, перечитал, медленно.
Теперь, после находок, слова казались почти прозрачными. «Тот, крайний» — Анохин, лежавший в крайней кроватке. Он умер, и Зинаида сообщает об этом. «Наш спит там, где не должен» — кто-то, о ком они заботились, теперь лежит в другой кроватке. Под другим именем.
Кто был «нашим»?
Тот, кого они считали «своим»? Младенец, которого они, простые санитарки, почему-то опекали? Ребёнок партийцев, за которого им платили? Или, напротив, дитя, которое они пожалели, спасли?
Он не знал. Но ответ, кажется, лежал в одном шаге.
Надо найти Зинаиду.
5.
Поиск человека в прошлом — это не детективная романтика, не погони и не допросы под лампой. Это часы, проведённые за картотекой. Это пыльные книги приказов. Это запросы, которые идут неделями, если идти официальным путём.
Но у Петра Алексеевича было преимущество. Он знал архив лучше любого чиновника в этом городе.
Он поднялся и снова подошёл к стеллажам. Теперь его интересовали не акты гражданского состояния, а архивные фонды городских учреждений — то, что десятилетиями свозили в подвал ЗАГСа со всех ликвидированных организаций. Родильное отделение № 2 при горбольнице № 4 было расформировано в 1998-м. Его документы, по инструкции, должны были передать сюда. Он помнил: несколько лет назад видел коробки с маркировкой «Роддом № 2».
Он шёл вдоль стеллажей, сверяясь с рукописным реестром. Секция «Медицина». Полка «Горбольница 4, структурные подразделения». Вот они.
Три коробки. Одна — «Приказы по личному составу, 1986–1992». Вторая — «Табели, графики». Третья — «Отчёты».
Он снял первую.
6.
В приказах по личному составу было всё: приём на работу, увольнения, переводы, выговоры, поощрения. Пётр Алексеевич листал страницу за страницей. 1986-й. 1987-й. 1988-й. 1989-й.
В 1990-м он остановился.
Апрель. Приказ о приёме на работу:
Май. Июнь. Июль.
Октябрь. 12 октября 1990 года. За два дня до родов.
Зинаида.
Он перечитал трижды. Уволена за два дня до событий. За прогул. Но записка была написана явно позже — когда она ещё имела доступ в отделение? Или не имела, но пришла?
Он листал дальше. Приказ о приёме новой санитарки — 13 октября. Фамилия — Горохова. Принята на место уволенной. Утром 14-го — приказ о премировании Гороховой за «оперативность и помощь в нештатной ситуации». Подпись заведующей — та же, что и на свидетельствах о смерти.
Нештатная ситуация — это и была та ночь.
7.
Он выписал в журнал фамилию:
И где теперь искать Клавдию?
Он вернулся к весенним приказам. Март. Апрель. Май. В мае — увольнение санитарки Клавдии Ивановны Рябининой «по собственному желанию» с 15 мая 1990 года. За полгода до событий.
Имя сходилось. Но если Клавдия уволилась в мае, как она могла быть участницей сговора в октябре?
Значит, она была вне штата, но осталась причастной. Бывшая коллега, подруга, сообщница, пришедшая в ту ночь по зову Зинаиды.
Или — заказчица.
8.
Пётр Алексеевич отодвинул коробки. Подошёл к окну. За стеклом ветер трепал ветки старого тополя. В кабинете было тихо, только стучал маятник настенных часов.
Теперь у него были имена. Зинаида Петровна Кашина. Клавдия Ивановна Рябинина. И младенец Анохин, родившийся и умерший 14 октября 1990 года, чьё место в кроватке занял кто-то другой.
Он не мог утверждать наверняка, что «кто-то другой» — это его сын. Но всё указывало на это. И теперь у него был конкретный, реальный след.
Надо найти Зинаиду Кашину. Узнать, жива ли она. Где живёт. Готов ли он к разговору?
Он не знал. Но знал, с чего начать завтра.
Адресный стол. Архив паспортного стола. Всё это — в соседнем здании, в управлении внутренних дел. Нужен официальный запрос или неофициальный разговор с нужным человеком. У него, тридцать пять лет проработавшего в архиве, такие люди были.
Он открыл ящик стола, достал телефонный справочник, нашёл нужный отдел. Снял трубку стационарного телефона — массивного, кнопочного, жёлтого от времени.
Палец замер над кнопками.
Он понял, что впервые за тридцать пять лет делает шаг не в прошлое, а в живое, ещё не случившееся будущее.