Константин Третьяков – Эхо чужого имени (страница 2)
Первым делом он выложил все папки на стол. Их было тридцать две — аккуратная стопка, пахнущая сыростью и временем. Свидетельства о смерти. Разные годы, от 1989-го до 1992-го. Преимущественно младенцы, но встречались и взрослые.
Он разложил их по годам, а внутри каждого года — по месяцам. Затем по алфавиту. Порядок рождался из хаоса, и это было первое, что принесло ему спокойствие за последние сутки.
Теперь каждая папка имела своё место. Он брал их по одной, открывал, изучал, делал пометки.
Первая. 1989 год. Младенец женского пола. Врождённая пневмония. Мать — Свиридова.
Вторая. 1989. Мальчик. Родовая травма. Мать — Кошкина.
Третья. 1989. Девочка. Недоношенность. Мать — Павлова.
Он работал, не поднимая головы. Время шло незаметно. За окном разгорался день, но Пётр Алексеевич не замечал ни света, ни шума, ни того, что его обычное утреннее одиночество давно кончилось: в главном зале уже переговаривались сотрудницы, хлопали двери, звенел чей-то телефон.
Он слышал только шорох бумаги.
4.
К одиннадцати часам он разобрал двадцать три папки. Ничего примечательного. Обычные смертные дела. Грустные, но предсказуемые.
Двадцать четвёртая заставила его остановиться.
Это было свидетельство о смерти младенца мужского пола. Фамилия — Анохин. Дата — 14 октября 1990 года. Причина — асфиксия. Мать — Анохина В. П., отец — Анохин Г. С.
Всё было в порядке. Почти.
Номер кроватки — 14. Палата — 3.
Пётр Алексеевич нахмурился. Он помнил этот номер. Вчера в папке его собственного сына значилась та же кроватка — номер 14. Та же палата — 3.
Два разных младенца не могли находиться в одной кроватке, в одной палате, в одну и ту же дату.
Он отложил папку Анохина. Нашёл папку Соболева — она лежала отдельно, он ещё вчера её туда отложил. Открыл. Перечитал.
Дата смерти — 14 октября 1990 года. Причина — асфиксия. Кроватка — 14. Палата — 3.
Он проверил ещё раз. Потом ещё.
Совпадение было невозможным. Либо в родильном отделении царил хаос, и записи велись спустя рукава — что, учитывая аккуратность заведующей, чью подпись он помнил на всех документах, маловероятно. Либо кто-то сознательно вписал один и тот же номер в два разных документа, надеясь, что никто и никогда не сверит их.
Пётр Алексеевич снял очки. Протёр их. Надел снова.
И открыл следующую папку.
5.
Он нашёл ещё два несовпадения к полудню.
Первое касалось дат. Младенец Соболев был записан умершим 14 октября в 19:30. Младенец Анохин — 14 октября в 20:15. Но по медицинской карте, вложенной в папку Анохина, смерть наступила не позднее 18:00. То есть ребёнок был мёртв ещё до того, как якобы умер Соболев. И тем не менее в свидетельстве значилось более позднее время.
Второе касалось веса. В свидетельстве Соболева значилось: 3200 граммов. В свидетельстве Анохина — 2400. Но в медицинских картах, которые Пётр Алексеевич поднял тут же, в архиве, цифры расходились с точностью до наоборот.
Он выписал все несовпадения в журнал.
Отсутствие упоминания бирки — это было важно. В деле Анохина она упоминалась, а в деле его собственного сына — нет. Словно её не существовало. Словно ребёнок не был идентифицирован должным образом.
Пётр Алексеевич откинулся на спинку стула. Потёр виски. Голова гудела, в висках пульсировало.
Он не знал, что всё это значит. У него не было ответа. Но у него было достаточно, чтобы понять: что-то неправильно. Что-то очень, очень неправильно.
6.
Обед прошёл мимо него.
Обычно он выходил ровно в час, спускался в столовую на первом этаже, брал щи и гречку с котлетой. Сегодня он не сдвинулся с места. Сотрудница Людмила, просунув голову в дверь, предложила принести чаю — он рассеянно кивнул и тут же забыл об этом.
Перед ним лежали четыре папки. Соболев. Анохин. И ещё две — на всякий случай, для сравнения, того же периода.
Он достал записку. Развернул. Перечитал.
Вчера это были просто слова. Сегодня они наливались новым, страшным смыслом.
Крайний. Если предположить, что речь шла о расположении в палате новорождённых — а кроватки там стояли именно рядами, от входа к окну, — то «крайний» означало не какое-то личное прозвище, а позицию. Крайняя кроватка в ряду. Та самая, номер 14. Та самая, в которой, согласно документам, лежали и Анохин, и Соболев.
Наш. Кто такой «наш»? Зина и Клавдия — санитарки. Если они были из этого роддома, то «наш» — один из младенцев в их отделении. За которого они отвечали. Которого, возможно, должны были оберегать.
Спит там, где не должен. Иными словами, находится не в своей кроватке.
Пётр Алексеевич почувствовал, как холодеют кончики пальцев.
Он не мог доказать. Но объяснить иначе то, что он видел, тоже не мог. Документы не лгут — они просто молчат, пока некому их спросить. И сегодня он начал задавать вопросы.
7.
В шесть вечера, когда архив опустел и гулкое эхо перестало метаться по коридорам, Пётр Алексеевич всё ещё сидел за столом. Перед ним лежал исписанный мелким почерком лист. На нём — хронология событий того дня, восстановленная по документам.
В этой хронологии было две смерти. Но если верить записке — а он уже почти верил, — одна из них была фикцией. Один из младенцев не умер. Его переложили в другую кроватку. В другую жизнь.
Вопрос оставался открытым: кто есть кто?
Он сидел в темноте, не зажигая света. За окном зажглись фонари, их оранжевый свет лёг косыми квадратами на стену. Где-то далеко прокричал трамвай.
И тогда Пётр Алексеевич, не вставая с места, произнёс вслух то, о чём боялся даже думать.
— Если мой ребёнок умер… то чей лежит в палате под чужим именем?
Ответа не было.
Но теперь он знал, с чего начать завтрашний день.
Глава 2. Имена
1.
Следующее утро встретило его сырым ветром и низкими, набухшими облаками. Пётр Алексеевич стоял на крыльце архива раньше всех — сторож только отпирал двери и хрипло здоровался, не глядя в глаза. Сторожей он не запоминал, они менялись часто, да и нужды не было.