Константин Погудин – Обсерватория на краю карты (страница 2)

— Пустое. — Кремье пожал ему руку, и в этом пожатии Мерсье не почувствовал ничего необычного, кроме, быть может, слишком долгой паузы в конце. — Счастливого пути.

Он ушёл, растворившись в дождевой пелене. Мерсье долго смотрел ему вслед, потом повернулся к кораблю.

Тогда он и увидел человека.

Тот стоял на другом конце причала, у штабеля бочек, и не двигался. Плащ с поднятым воротником, шляпа, надвинутая на глаза, ничем не примечательная фигура. Но что-то в его неподвижности было неправильным: так стоят не портовые грузчики и не случайные прохожие. Так стоят люди, которые ждут.

Мерсье сделал шаг в его сторону. Человек повернулся и пошёл прочь, не оглядываясь, и скоро скрылся за углом склада.

— Господин Мерсье! — окликнул его с борта Дюпон. — Пора. Прилив.

Мерсье помедлил, потом поднялся на палубу. Матросы отдавали концы, паруса наполнялись ветром, и Гавр начал медленно уходить назад: огни, крыши, мачты, тёмная линия берега.

Он не мог знать, что человек у бочек записал в блокнот название корабля, число членов экипажа и час, когда «Сент-Клэр» покинул рейд. Он не мог знать, что этот листок к утру будет лежать на столе в Амстердаме. И что Ван Хоорн, прочитав его, не станет торопиться. Он просто подождёт, пока другие сделают за него самую трудную часть пути.

Огюстен Мерсье стоял на корме и смотрел на удаляющийся берег Франции. Карта лежала в футляре у него на груди, и ему казалось, что она греет сквозь ткань.

Впереди было море.

Глава вторая. Отплытие

Первые трое суток Огюстен Мерсье провёл в положении, которое в морских хрониках принято описывать одним скромным словом «нездоровье».

Он лежал в узкой каюте, пристёгнутый ремнём к койке, и с научной беспристрастностью наблюдал за тем, как мир то поднимается к потолку, то проваливается под пол. Барометры, аккуратно закреплённые на стене, покачивались в такт. Гербарные папки в углу медленно ползли по полу и возвращались обратно, как прилежные ученики. Мерсье записал в дневнике: «Морская болезнь есть спор между глазом и ухом, в котором оба правы, а желудок страдает». Потом прибавил: «Не рекомендую читать Плиния на волне».

На четвёртое утро в дверь постучали.

— Сударь! — Голос был мальчишеский, звонкий, с чужим выговором, будто французские слова катали во рту, как горячую картошку. — Господин капитан спрашивает, живы ли вы.

— Скажите капитану, что я нахожусь в стадии выздоровления, — отозвался Мерсье с койки. — Или в стадии агонии. Пока не решил.

Дверь приоткрылась, и в щель просунулась вихрастая голова. Юнга лет пятнадцати, худой, веснушчатый, с обветренными скулами и упрямым подбородком, смотрел на него с любопытством.

— Томас Финч, сударь. Я к вам приставлен. — Он вошёл, поставил на стол кружку и кусок сухаря. — Кок сказал, это помогает. Имбирь и сухарь. Только не смотрите на воду, сударь, смотрите на горизонт.

— Вы англичанин?

— Наполовину. Отец из Плимута, мать из Гавра. Отец ходил на английских судах, потом остался на французском берегу. — Финч пожал плечами. — Потом остался в море насовсем. Меня взяли в юнги, потому что я умею считать и не боюсь высоты.

Мерсье выпил имбирный отвар. Тот был отвратителен, как все действенные лекарства. Через полчаса он поднялся, оделся и вышел на палубу.

Утро стояло серое, ветреное, и «Сент-Клэр» шёл по длинным тёмным волнам Бискайского залива, приподнимаясь на каждой и мягко опускаясь в ложбину. Мерсье вцепился в поручень, посмотрел на горизонт, как советовал Финч, и обнаружил, что мир вернулся на своё место.

— Смотрите-ка, — раздался за его спиной сухой голос, — наш учёный решил жить.

Капитан Дюпон стоял у штурвала, держа руки за спиной. Рядом с ним, широко расставив ноги, стоял боцман Гриве, огромный, обветренный человек с лицом цвета копчёного окорока и таким же выражением дружелюбия.

— Благодарю, капитан. Я готов приступить к наблюдениям.

— Наблюдайте, — разрешил Дюпон. — Только не мешайте матросам и не падайте за борт. Спасать вас в такой волне я не стану: слишком дорого обойдётся.

Гриве хмыкнул. Мерсье понял, что шутка предназначалась не ему, а команде, и что этой шуткой его только что приняли на борт с оговорками.

Ближайшие дни он потратил на то, чтобы стать полезным.

Он не умел ни ходить по вантам, ни брать рифы, ни вязать морские узлы, а потому делал то единственное, что умел: наблюдал. Он вёл журнал барометрических измерений, записывал температуру воды, которую брал в парусиновое ведро на верёвке, зарисовывал птиц и медуз, зачерпнутых сетью. Матросы поначалу глядели на него с усмешкой. Медузы им казались глупостью, барометры суеверием, а его записи прихотью человека, которому платят не за дело.

Но в тихие вечерние вахты Мерсье садился на бочку у грот-мачты и рассказывал. Он говорил о звёздах, по которым ходят корабли, о рыбах, живущих на такой глубине, куда не достаёт ни один лот, о птицах, которые пересекают океан без единой остановки. Он говорил просто, без учёных слов, и понемногу вокруг него собирался кружок слушателей.

— А правда, сударь, что кит может проглотить человека? — спросил однажды молодой матрос Леруа.

— Правда, что у него есть глотка. Но она размером с ваш кулак, так что человека кит глотать не станет. Он питается мелкими рачками, которых цедит через усы.

— Усы? У кита?

— Не совсем усы. Роговые пластины во рту. Но выглядит похоже.

Леруа хохотнул. Кто-то присвистнул. И Мерсье впервые за всё плавание почувствовал, что стал частью этого маленького деревянного мира.

Финч всегда стоял рядом. Мальчишка схватывал всё на лету, задавал вопросы и запоминал ответы. Он выучил названия дюжины созвездий и научился обращаться с секстантом. Мерсье подарил ему собственный карманный компас и даже не заметил, как это произошло.

На шестые сутки ему приснилось, что барометр говорит по-латыни.

Мерсье проснулся, лежа с открытыми глазами, и несколько мгновений не мог понять, что именно его тревожит. Потом понял: в каюте было слишком тихо. Стих скрип переборок. Стих плеск волны о борт. Он посмотрел на барометр.

Ртуть упала.

Не на волос, а на целую линию, и ещё на одну, пока он смотрел. Мерсье сел, накинул камзол и выбежал на палубу.

Утро было странным. Небо цвета олова висело низко, и с юго-запада тянулись длинные перистые облака, похожие на конские хвосты. Море оставалось ровным, но волна изменилась: она стала длинной, пологой, идущей издалека, с тем ленивым ритмом, какой бывает у большой воды, когда её вот-вот тронет что-то огромное. Над мачтами кружили птицы. Мерсье пригляделся. Это были буревестники, целая стая. Они летели низко, у самой воды, и не ловили рыбу.

— Капитан! — крикнул он.

Дюпон повернулся от штурвала.

— В чём дело, господин учёный?

— Будет шторм. Сильный. Часа через три, может быть, четыре.

Палуба замерла. Матросы, возившиеся со снастями, остановились. Гриве медленно повернул голову.

— На каком основании? — спросил Дюпон. Голос его был ровным, без насмешки, но и без доверия.

— Барометр упал на три линии за полчаса. Облака идут с юго-запада, и они такого вида, какой бывает перед фронтом. Волна длинная, накатная: значит, где-то далеко ветер уже дует, а вал ушёл вперёд. И птицы. Буревестники обычно держатся в открытом океане, но перед бурей они идут к судам. Инстинкт. Они знают, что рядом будет укрытие, хотя бы такое ненадёжное.

— Птицы, — повторил Гриве неодобрительно.

— Птицы, барометр и облака, — сказал Мерсье. — Я не прошу вас верить мне. Я прошу вас проверить.

Дюпон долго смотрел на небо. Потом на барометр, который висел у штурвала и который Мерсье настойчиво просил включить в судовые приборы. Потом снова на птиц.

— Гриве, — сказал он, не оборачиваясь. — Взять рифы на всех парусах. Убрать бом-брамсели. Закрепить груз. Задраить люки. Быстро.

— Капитан, погода стоит хорошая...

— Я слышал, что сказал господин Мерсье. Исполнять.

Боцман помедлил, потом рявкнул команду. Матросы кинулись к вантам. Через минуту палуба превратилась в муравейник.

Мерсье остался стоять у борта. Сердце у него колотилось. Он вдруг понял, что если ошибся, то одним словом только что сделал из себя посмешище на весь остальной рейс. А ещё через мгновение понял, что если не ошибся, то дело обстоит куда серьёзнее.

Шторм пришёл через три с половиной часа.

Он начался с порыва ветра, который ударил в борт так, что «Сент-Клэр» накренился и лёг на воду, скрипя всеми шпангоутами. Потом небо потемнело, море вздыбилось, и вал за валом стали катиться на судно, тяжёлые, серые, с пенными гребнями. Паруса, убранные заранее, держали. Груз, закреплённый в трюме, не сдвинулся. Люки, задраенные вовремя, не пропустили воду. Гриве стоял у штурвала рядом с Дюпоном, и лицо его, залитое водой, ничего не выражало.

Шторм бушевал шесть часов. Мерсье провёл их привязанным к мачте на юте, потому что Дюпон запретил ему спускаться вниз («Если вы правы, вам нужно видеть, чем всё кончится»). Он промок до костей, замёрз так, что перестал чувствовать пальцы, и несколько раз ему казалось, что море вот-вот смоет его за борт. Но он смотрел. Смотрел, как барометр медленно ползёт вверх, как рвутся облака, как ветер меняет направление и постепенно слабеет.

К ночи всё стихло. Из-за туч проглянули звёзды, чистые, острые, невероятно яркие. «Сент-Клэр» покачивался на длинной пологой волне, и по палубе, мокрой и блестящей, ходили усталые, но живые люди.