Константин Погудин – Обсерватория на краю карты (страница 1)
Константин Погудин
Обсерватория на краю карты
Глава первая. Книга с секретом
Дождь шёл над Парижем третий день кряду, и Огюстен Мерсье, склонившийся над столом в дальней зале библиотеки Королевского ботанического сада, был, пожалуй, единственным человеком в городе, которого это обстоятельство вполне устраивало. Дождь означал, что в читальне никого нет, а тишина означала, что наконец можно заняться делом.
Перед ним лежал том в потёртом телячьем переплёте: «Описание островов Западной Индии», без имени автора, напечатанный в Севилье в 1611 году. Мерсье купил его на набережной Августинцев за двенадцать ливров, что для младшего хранителя гербария составляло сумму почти чувствительную. Но он не жалел. Книга была редкая, а главное, она была странно устроена, и это обстоятельство мучило его с той минуты, как том оказался в его руках.
Он взвесил книгу на ладони, потом перевернул и взвесил снова. Передняя крышка переплёта была ощутимо тяжелее задней.
— Двенадцать ливров за загадку, — пробормотал он. — Недорого.
Мерсье был человеком тридцати четырёх лет, невысоким, сутуловатым от привычки клониться к предметам своих занятий, с вечно испачканными чернилами пальцами и светлыми глазами, которые за миг переходили от рассеянности к пристальному вниманию. Ботаники говорили, что он слишком много занимается языками. Филологи находили, что он слишком много занимается растениями. Сам Мерсье считал, что мир един и что различие наук выдумали люди, которым лень было смотреть шире.
Он взял тонкий скальпель, которым обычно подрезал стебли, и осторожно поддел кромку бумаги, приклеенной к внутренней стороне крышки. Клей поддался неожиданно легко: его нанесли давно и небрежно. Из щели показался край жёлтого пергамента.
Мерсье замер. Потом, затаив дыхание, потянул.
Пергамент вышел свёрнутым вчетверо, тонкий, почти прозрачный, и развернулся на столе с сухим шелестом, как крыло большого насекомого. Мерсье придвинул подсвечник. И тогда он увидел карту.
Это не была обычная карта. Береговая линия, изломанная и прихотливая, не совпадала ни с одним известным ему берегом. Посреди пустого моря лежал небольшой остров, вытянутый, как рыба, и вокруг него, вместо привычных названий, теснились ряды знаков: кружки, чёрточки, точки, собранные в группы по три, по пять, по семь. Ни латынь, ни греческий, ни арабский, ни коптский, ни древнееврейский, которыми Мерсье владел свободно, не имели ничего общего с этими значками.
По углам листа стояли четыре цифры, а в правом нижнем углу была нарисована роза ветров. Мерсье пересчитал её лучи раз, потом второй.
— Одиннадцать, — сказал он вслух. — Одиннадцать румбов. Так не бывает.
Все розы ветров, какие он знал, имели восемь, шестнадцать или тридцать два луча. Кто бы ни составил эту карту, он делил горизонт иначе, чем принято, и, по всей видимости, знал, зачем.
Мерсье просидел над листом до тех пор, пока свечи не оплыли до половины. Он срисовал знаки на отдельный лист, потом попробовал их сгруппировать. Группы точек вокруг острова повторялись, и он заметил, что одна из них, семь точек, собранных кучкой, странным образом напоминает Плеяды. Он вскочил, достал с полки звёздный каталог Флемстида, отыскал нужную страницу и приложил к ней свой рисунок.
Точки легли на звёзды одна к одной.
Он медленно опустился на стул. Знаки вокруг острова были не именами и не описанием земель. Они были таблицей положений звёзд. Кто-то очень давно, задолго до Флемстида и Кассини, измерял небо с такой точностью, что европейские астрономы гордились бы ею. И этот кто-то составил по звёздам путь к вот этому острову.
Дождь всё стучал по окнам. Мерсье сидел неподвижно, и на лице его была улыбка человека, который нашёл не ответ, а лучший из возможных вопросов.
Наутро он пошёл к Кремье.
Мартен Кремье занимал две комнаты над картографической мастерской на улице Сен-Жак и славился тем, что мог по памяти нарисовать побережье любой страны с ошибкой не более четверти градуса. Это был человек лет сорока, гладкий, с мягким голосом и внимательными тёмными глазами, из тех, кто никогда не спорит, а лишь чуть поднимает бровь, и собеседник сам начинает сомневаться в своей правоте.
Он выслушал Мерсье молча. Потом взял пергамент двумя пальцами, поднёс к окну, посмотрел на просвет и долго изучал береговую линию.
— Этого берега нет, — сказал он наконец.
— Вернее, нет в наших атласах.
— Что, в сущности, одно и то же. — Кремье вернул пергамент. — Огюстен, вы понимаете, что вы нашли? Либо очень изящную мистификацию, либо документ, который стоит целой эскадры.
— Я не знаю, что это. Но звёзды не лгут. Если положения светил на этой карте верны, а я проверил четыре из них, то мы можем вычислить широту острова.
— Мы?
— Я рассчитывал на вашу помощь.
Кремье улыбнулся. В улыбке его было что-то вежливое и отстранённое, как в поклоне человека, который твёрдо решил, что поклон ничем его не обязывает.
— Разумеется. Такую вещь нельзя оставлять без подтверждения. Позвольте, я сниму копию: мне понадобится рассмотреть береговую линию на досуге.
Мерсье колебался лишь мгновение. Кремье был единственным человеком в Париже, кому он мог доверить эту находку. Он кивнул.
Копию сняли за три дня. Расчёт занял ещё неделю. Когда они оба сошлись на цифрах, Мерсье понял, что дело решено. Остров лежал в Карибском море, у берегов Венесуэлы, в стороне от всех торговых путей, там, где испанские карты обозначали лишь пятно с пометкой «мели, неизвестно».
Интендант Королевского сада господин де Ла Круа принял Мерсье в своём кабинете, обшитом тёмным дубом, и слушал его ровно четверть часа, ни разу не перебив. Это был грузный, спокойный человек с усталым лицом и цепким умом, привыкшим отличать полезное от эффектного.
— Позвольте уточнить, — сказал он, когда Мерсье закончил. — Вы просите у сада корабль, экипаж и деньги на экспедицию к острову, которого нет ни на одной карте, на основании листа пергамента, найденного в переплёте книги.
— Да, сударь.
— И вы полагаете, что там находится нечто, стоящее этих затрат.
— Я полагаю, что там находится знание, сударь. Тот, кто составил эту карту, умел измерять небо лучше, чем мы. А если он умел это в те времена, когда Европа ещё жгла астрономов, то что он мог знать о море, о течениях, о ветрах? Наши штурманы плавают по звёздам, как слепые по стене. Если там найдётся хотя бы часть того, что знали эти люди...
Ла Круа поднял ладонь.
— Довольно. Я не из тех, кого нужно уговаривать красноречием. Скажите мне другое: вы боитесь?
Вопрос был неожиданным, и Мерсье ответил честно, прежде чем успел подумать:
— Да, сударь. Больше всего боюсь, что окажусь не тем человеком, который нужен в трудную минуту.
Интендант посмотрел на него долгим взглядом.
— Хороший ответ, — сказал он. — Люди, которые ничего не боятся, топят корабли. Хорошо. Королевский сад даст вам судно и половину средств. Остальное вы найдёте сами.
Остальное нашлось быстро, слишком быстро, как Мерсье позже стал понимать. Через неделю к нему явился секретарь, вежливый молодой человек в безупречном камзоле, и вручил письмо на дорогой бумаге. Господин Ван Хоорн, амстердамский коллекционер, «весьма интересующийся научными предприятиями», выражал готовность покрыть недостающую сумму и лишь просил, чтобы экспедиция взяла на борт его частные образцы для сравнительного анализа.
— Это обычное дело, — сказал Кремье, прочитав письмо. — Меценатам нужно видеть своё имя в отчётах. Берите деньги, Огюстен. Такой случай не повторяется.
Мерсье взял. Позже он не раз вспоминал, как легко это вышло.
В Гавр они приехали в конце ноября, под мелким колючим дождём, который налетал с Ла-Манша и стучал по крышам, как горсть сухого гороха. «Сент-Клэр» стоял у дальнего причала: трёхмачтовый барк, чёрный, крепкий, с высоким полуютом и новыми парусами, уложенными в тугие серые свёртки. От него пахло смолой, свежим деревом и чем-то неуловимо тревожным, как пахнет всё, что готовится к дороге.
Капитан Дюпон встретил Мерсье на трапе. Он оказался человеком лет пятидесяти, сухим, прямым, с седеющими висками и с тем спокойным лицом, какое бывает у людей, много раз возвращавшихся из мест, откуда возвращаются не все.
— Господин Мерсье. Я читал ваше предписание. — Капитан помолчал. — Скажу прямо: я не люблю корабли, которые идут туда, где нет карт. Но я люблю платить жалованье команде и возвращать людей домой. Поэтому мы будем понимать друг друга, если вы запомните одно.
— Какое, капитан?
— На борту решаю я. Даже если вы правы, а я ошибаюсь. Особенно тогда.
Мерсье подумал и кивнул.
— Договорились.
Они пожали друг другу руки. Мерсье прошёл на палубу, вдохнул сырой солёный воздух и вдруг ощутил то, чего не ощущал ни в библиотеке, ни в кабинете интенданта. Он почувствовал, что всё это уже происходит на самом деле. Что в ящиках, стоящих в трюме, лежат его барометры и его гербарные папки. Что карта, которую он положил в футляр и прижал к груди, сейчас важнее любой книги на свете.
Кремье пришёл проводить его накануне отплытия. Они стояли на причале в тусклом свете фонаря, и Кремье, кутаясь в плащ, говорил:
— Вы делаете большое дело, Огюстен. Пишите мне с каждой оказией. Я буду ждать.
— Разумеется. Вы помогли мне больше, чем кто-либо.