Константин Подземельев – 369 Царство (страница 7)

Тут уже у меня глаза округлились. Так долго выхаживала, высматривала — и что, решила меня на морозе оставить?

— Слушайте, ну хотя бы одежду дайте и скажите, в какой стороне город... — Сказал я, оглядываясь по сторонам. Вспомнились волки, вывшие где-то вдалеке. — И может, топорик какой...

— Прежде чем входить в мой дом, тебе надо отмыться.

Я удивлённо посмотрел на женщину.

— В смысле... — Я подозрительно прищурился. Неужто она хочет меня обратно на озеро отправить?

— Всё это. — Она указала пальцем на мои испачканные чернотой ноги, руки и отчасти живот. — Надо смыть, нечего грязь с Кощеева озера в дом нести. Ей место в сырой земле. Баня ещё не остыла, можешь сходить и помыться там. — Голос стал чуть мягче.

— Баня? — Я огляделся в поисках этой мистической бани. Во мраке местной ночи не было видно решительно ничего.

Мара щёлкнула пальцами.

Парящие вокруг нас светящиеся иголки изменили движение. Их будто понесла незримая река или ручеёк. Закручиваясь спиралью, они начали виться вдоль земли, подсвечивая тропинку, огибающую избушку на диназаврих ножках и ведущую к небольшому срубу, притаившемуся в паре десятков метров дальше по дороге.

Я наблюдал за этим колдовством, раскрыв рот. После этого стало совершенно очевидно, что всё, что тут происходит — это какая-то чертовщина и к никакому реальному миру она отношения не имеет.

Кукуня игриво захихикала, прячась за матерью.

— Ступай. — Скомандовала Мара. — Как отмоешь с себя навью грязь, приходи. А ты, — она обратилась к Кукуне, — иди и воды принеси ему.

— Да я сам могу... — начал было я, но девушка уже растворилась во мраке ночи.

Мара наградила меня долгим и пристальным взглядом и, развернувшись, пошла обратно в дом.

Я пару секунд смотрел ей вслед. Изяществу её походки могли позавидовать модели. Когда она поднялась на верхние ступени и полы рубахи начали подниматься совсем высоко, я отвёл взгляд. Не хотелось показаться извращенцем в глазах этой добрейшей женщины, что впустила меня в свой дом.

Я приблизился к небольшому бревенчатому срубу и потянул на себя массивную дверь. На меня изнутри тут же вырвался поток тёплого воздуха, пахнущего древесиной, паром и дёгтем.

Тут же внутрь полетели те самые светящиеся иголки. Они заползали меж брёвен и бились в углы. Зависали в воздухе ленивыми роями, подсвечивая баню изнутри тусклым оранжевым светом.

Я сделал шаг. Под ногой скрипнул деревянный пол — тёплый, шершавый, давно впитавший в себя воду и пар.

И тут до меня дошло тепло. Настоящее, живое, разгоняющее кровь тепло.

Я стоял посреди предбанника, голый, дрожащий, сжимающий в руке этот дурацкий стальной шар, и просто наслаждался. Кожа покрылась мурашками, но теперь это были приятные мурашки. Те, что бегут, когда отогреваешься после лютого холода.

Вдох. Выдох.

Пахло деревом, сухими травами и чем-то ещё — дымным, горьковатым. Запах оседал на языке, проникал в лёгкие, вытеснял оттуда холодный воздух ночного леса.

Я провёл ладонью по лицу.

Впервые за долгое время я ощутил себя живым. В груди не щемило. В голове не гудело. Тревожные мысли больше не одолевали. Все страхи, мысли и ожидания наихудшего растворились в небытии. Отсутствие перспектив на работе? К чёрту. Полное отсутствие личной жизни? К чёрту. Постепенно ухудшающееся здоровье? К чёрту. Бесящие соседи? К чёрту.

Всё это, как плохой сон, было смыто с моей жизни холодной водой Кощеева озера. Всё это больше не имело никакого значения для меня, и это было прекрасное ощущение.

Стоя в этой полутемной, пропахшей дымом бане, я впервые за долгое время больше не хотел умирать.

Я хотел отогреться.

Я толкнул следующую дверь — в парилку.

Жар ударил в лицо. Воздух здесь был плотным, влажным, обжигающим. Я невольно зажмурился, сделал шаг внутрь.

Печь-каменка занимала угол. Огромная груда тёмных, оплавленных булыжников, от которых исходило ровное, тяжёлое тепло. Рядом — деревянные лавки, широкие, отполированные до блеска. В углу — бочка с водой, из которой торчал край ковша. На полке, уходящем под самый потолок, лежал веник — берёзовый, сухой, но распаренный, судя по запаху.

Я шагнул к лавке, положил на неё свой стальной шар, и он откатился к стенке. Сел рядом и сделал глубокий вдох, впуская внутрь себя тепло.

Тело плавилось.

Я чувствовал, как жар растекается по мышцам, проникает в кости, выгоняет оттуда озноб. Пальцы, ещё недавно сведённые холодом, начали понемногу сгибаться.

Я откинулся назад, упёрся ладонями в тёплую древесину и просто дышал.

Вдох.

Выдох.

Вдох.

В голове проносились обрывки сегодняшнего дня. Крыша. Курьер. Посылка. Ванна. Вспышка. Озеро. Кукуня. Мрак. Волчий вой. Светящиеся иголки. Избушка на курьих ножках. Баба Яга, которая на самом деле Мара с её декольте.

— Ну и пиздец, — выдохнул я в тишину.

Я сидел так минут пять, наверное. Может, десять. Время здесь текло иначе, тягучее, как смола.

И только когда тело окончательно согрелось, я почувствовал боль.

Сначала лёгкая, где-то на грани ощущений. Царапина на плече. Ещё одна на предплечье. Глубокая ссадина на боку.

Я опустил взгляд и тут же охренел.

Я словно подрался со стаей диких кошек. На теле, наполненном разгорячённой кровью, обильно проступили красные следы. Руки, грудь, живот, ноги — всё было исчерчено тонкими красными линиями, где-то даже откровенно содранными, с кровяными вкраплениями.

Это всё ветки, колючки и сучки, о которые я цеплялся, пока ломился за Кукуней через лес. Замёрзший и на адреналине я даже не замечал эту боль. А теперь, в тепле, каждая царапина громко заявила о себе.

— Твою ж мать... — прошипел я, разглядывая багровые полосы.

Лес никого не щадит. Ладно. Надо мыться.

Я встал, прошёлся по парилке, привыкая к жару. Нашёл в углу тяжёлое деревянное ведёрко с короткой ручкой. Зачерпнул воды из бочки. Вода оказалась горячей — не кипяток, но близко к тому.

Я плеснул на каменку.

Ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш-ш!

Воздух взорвался паром. Горячим, обжигающим, проникающим в каждую пору. Я зажмурился, вдохнул полной грудью и понял, что это кайф.

На лавке нашёл местную мочалку — комок высушенного лыка. Рядом — кусок тёмного, почти чёрного мыла. Пахло от него дёгтем и золой.

Я плеснул ещё раз. Ещё. Пар становился гуще, плотнее, он обволакивал, выгонял из меня всю дрянь, что накопилась за этот безумный день.

Я взял мыло, потёр его в ладонях. Оно почти не мылилось, давало какую-то скользкую, серую взвесь. Пахло совсем не цветами.

Я начал тереть себя, сдирая с кожи грязь Кощеева озера, ил, тину. Вода стекала по телу грязными ручьями.

И вдруг — скрип.

Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы в щель могло пролезть ведро.

— Ку-ку! — донеслось из-за двери, а затем довольное хихиканье.

Я даже обернуться не успел. Ведро стукнуло об пол, дверь захлопнулась, и я услышал удаляющиеся шаги и приглушённый смех Кукуни.

— Дура, — беззлобно выдохнул я, но улыбнулся.

Бесноватая, но в то же время забавная.

Я плеснул холодной воды на каменку. Пар стал ниже, мягче. Потом ещё раз — уже на себя, обжигая контрастом. Тело заорало, но это был хороший крик. Крик жизни.

Я осторожно тёр себя мочалкой, смывал мыло, снова плескал воду, пока кожа не стала чистой. Боялся ещё сильнее раздраконить собственные ссадины жёстким лыком и занести в кровь какую-нибудь заразу. Мало-помалу смог наконец смыть с себя всю черноту.

Уже собирался выйти в предбанник, как вдруг дверь снова открылась.

Но на этот раз — широко, без стука, без предупреждения.