Константин Паустовский – Люди страны чудес (страница 50)

— Мне ведь лучше знать.

— Я только посмотрю, а вдруг…

Галина вошла в склад. Реактор нашелся. Он валялся в углу, придавленный грудой заржавленных железяк. Галине очень хотелось тогда надеть этот реактор на мясистую голову кладовщика.

Смонтировали установку. Потом начались поиски сырья для изготовления смолы. На лабораторные опыты ее требовалось совсем немного — килограмм-два, а пришлось ее искать долго. Тянулись дни, незаметно скопились в годы, в два с половиною года. В лаборатории ежедневно одно и то же. Схема. Рецепт. Режим. Запись в тетрадь и опять опыты.

Требовалось получить в лаборатории ионообменную смолу: золотистые шарики. Одним из интересных свойств является ее избирательность: при контакте с раствором, в котором содержится несколько веществ, она должна извлекать какое-нибудь одно из них.

И вот четыре последовательно соединенные стеклянные трубочки заполнены зернистой смолой. В углу, в огромных бутылях, сточная вода, темно-коричневая, как крепко настоянный чай, — в каждом литре такой воды десять граммов фенола. По шлангу она поступает в трубочку, потом во вторую, третью, фильтруется. Смола, как губка, жадно поглощает фенол.

Осенью были проведены последние испытания.

Результаты самые отрадные: смола хорошо поглощала фенол. 180 килограммов драгоценного химического вещества, уходящего ежесуточно в отходы, будет возвращено по назначению. 180 килограммов в сутки, 5400 — в месяц, 64 800 — в год!

Один килограмм фенола стоит семьдесят копеек. Но никто еще не подсчитал, какой огромный вред наносят эти килограммы природе. Сколько стоит горсть чистой воды в Каме или вот этот в трепете черемух рассвет на ней?

Приближался отпуск. Нужно было съездить за Каму, снять в деревне комнату: там собиралась Галя провести свой отпуск с двухлетней Любашей.

На пристань шла пешком. Старенький речной трамваишко, отчаливая, долго барахтался, силясь одолеть течение, а его сносило в сторону, и он хитрил, переходя реку наискось.

Кама была спокойная, ласковая, только кое-где ветерок собирал в гармошку ее тугое полотно.

И вспомнилась Гале другая Кама. Сердитая, возмущенная. Во время весеннего паводка, в день спуска сточных вод из пруда-накопителя.

Галина была тогда далеко от берега. А в стороне от нее на моторке делала замеры девушка из санэпидстанции.

Кама шарахалась на берега, словно стараясь отбросить обратно мутные стоки. Хлестал по лицу дождь, бежал за воротник плаща, за голенища сапог. Моторчик захлебывался от бессилия. И никого не было на Каме, только они, двое.

А сейчас Кама была спокойная. И людей на ней было тьма тьмущая. Возможно, среди них наслаждался погожим деньком начальник цеха, тот самый, который ответил, когда она потребовала прекратить спуск сточных вод:

— Природа, красота… Все это косметика, дорогая. У меня не частная лавочка. У меня химия, государственный план.

…Отпуск пришлось перенести. Галину пригласили в Москву на Всесоюзную конференцию ученых выступить с докладом. Доклад ее одобрили, задали много вопросов. А после этого на имя директора завода пришли десятки писем: из Волгограда, Казани, Киева. Пришло письмо из ГДР. Руководители предприятий просят прислать результаты испытаний.

Наконец пришло такое письмо: «В настоящее время в Гипроорхиме по данным вашей работы проектируется цех обесфеноливания».

В маленькой лаборатории поиски продолжаются.

Выдан рецепт по извлечению анилина.

За одну стадию обработки концентрация стоков, содержащих анилин, снижается в сто раз.

На очереди еще одно ядовитое вещество — ксантогенат калия, выхлопные газы — сероуглерод и сероводород.

В маленькой, единственной на предприятиях области, лаборатории поиск продолжается.

Так и осталось неотправленным письмо Леониду Леонову, так и не знает писатель, что на защиту природы, на выручку красавице Каме спешит молодежь. Но Кама уже чувствует дружескую руку, руку и мысль молодого ученого-практика с добрым и умным сердцем.

А. Тумбасов

ОРНАМЕНТЫ МОРСКОГО ДНА

Заметки художника

Все сложно переплетается в индустриальном пейзаже. Корпуса громоздятся друг над другом, панорама ширится, не умещается в окне, мне виден как бы фрагмент большой картины, разграфленный переплетами рамы.

Знакомство с шахтой мы начали в кабинете главного инженера калийного рудника, Евгения Алексеевича Перминова.

— Вам, конечно, надо героев? — говорит парторг. — Их у нас много…

— Тысячи полторы, — уточнил главный инженер.

— О-о, всех не нарисуешь! Но поживем вместе, познакомимся… Как говорили в старину — надо пуд соли съесть.

— Чего, чего, а соли у нас хватит, — смеются калийщики.

Нам выдали спецовку, каски, сапоги. Мы переоделись и стали другими, не похожими на себя. Но далеко не в каждого можно поверить, что он шахтер. Капитолина Васильевна Попкова, старший инженер по вентиляции, наш гид. Она персонально каждому вручила увесистую шахтерскую лампу. Словом, мы преобразились и стали «шахтерами».

Втиснулись с шахтерами в клеть. На какую-то долю секунды под ногами пропала опора — клеть пошла вниз. Мне кажется, я ощущаю дыхание земли, оно поднимается из глубины. Клеть, как железный ящик, гулко постукивает. Зажатые между нами лампы едва пробивают где-нибудь свет, выхватывая в темноте оранжевыми мазками подбородки, носы, четко вырисовывая морщины на лбу.

Спуск притормозился, клеть остановилась. Я снова почувствовал опору, как бы обрел свой вес, а сердце словно разжалось. Я впервые спускался в шахту.

Загудела электричка и, ослепляя нас прожектором, промчалась мимо. Как на полустанке, железный гул туго закладывал уши.

Не слышно, о чем рассказывает Попкова, только рядом с ней кто-то кивает головой, что, мол, ясно, понял.

— Вот этот, круглый штрек, — говорит она, поворачивая в тоннель, — проходка комбайном.

Красные, синие, белые пласты калийной соли разбегаются по стенкам.

— О, как в метро! — восторгаются поэты.

— Краски-то какие, а рисунок орнамента! Такой не выдумаешь, — говорю я, раскрывая альбом.

Жизнь в шахте, под землей, наподобие миниатюры земной жизни: идут электрички порожняком, с рудой, есть мастерские, депо, медпункт…

Где-то близко трель милицейского свистка, словно на перекрестке в городе.

— Берегись, заберут! — шутят писатели.

А Капитолина Васильевна останавливает нас:

— Взрывать будут, переждем здесь.

В забое, где только что отпалили, гулял ветер.

— Капочка, это ваша работа — создавать ветер?

— Да, включили вентиляцию, проветривают: пыль, газы после взрыва.

— Товарищ Капа, всегда в шахте так сухо?

— Только в сырую погоду, когда наверху дождь, соль плачет, даже вода каплет. Чувствительная к ненастью у нас шахта…

Когда мы выехали наверх, то, как подобает после смены, пошли в столовую.

Капитолина Васильевна без спецовки и каски, уже «обыкновенная», немного разрумянившаяся после душа, сидит с нами за столом.

— Вкусный обед? — спрашивает она. — У нас, хорошо готовят!

— Вам, хозяйке, виднее, а у нас аппетит зверский!

Главный инженер пообещал прикомандировать меня к какой- нибудь смене. Жду, когда он подымется из шахты.

В коридоре, у расписания занятий спортивных секций, толпятся молодые ребята.

— Вы не скажете, главный инженер вышел из шахты? — спросил я у них.

— Евгений Алексеевич? Перминов? Да вот он стоит.

Я не узнал его. Когда мы беседовали с ним в кабинете, он сидел за столом, при галстуке, в костюме. А сейчас Евгений Алексеевич в спецовке, в каске слился с шахтерами, был явно своим среди своих. Пока он разговаривает о делах то с одним, то с другим, я наблюдаю за ним, и мне хочется зарисовать инженера таким, как я увидел его теперь.

— Фу! — громко отдувается Евгений Алексеевич, усаживаясь на стул и откидывая каску на затылок, под козырьком заблестел вспотевший лоб. — Хозяйство большое, за четыре часа в шахте едва обошел один участок. Ведь не просто обойти, надо осмотреть, проверить…

Начальник смены четвертого участка Анатолий Могильников, можно сказать, и мой начальник, ему поручили художника.

Могильников комсомолец, молодой начальник, и я зову его по имени.

— Анатолий, мне лампу бы не ручную, а на каску, удобнее рисовать.