Константин Паустовский – Люди страны чудес (страница 51)

— Сделаем!

И вот я снова «шахтер», даже лампа-фонарик на каске.

Анатолий знакомит меня со своей сменой. Шахтеры в спецовках, с инструментами, что называется, сидят в боевой готовности перед спуском. Они молча рассматривают меня, один возится с лампой, другой читает газету, в сторонке успевают «забить козла».

— Рисовать будете?

— Попробуем, — говорю.

— А не возьметесь с карточки?

— Нет, только с натуры.

— С натуры?! Карпуша, а ты чего не побрился, борода, как у цыгана. Так и нарисуют.

— Поехали! — скомандовал Могильников, поглядев на часы, и я не успел увидеть Карпушу, шахтеры все разом поднялись с места.

Плотно набились в клеть, Анатолий посветил, не потерялся ли художник, и спросил меня:

— Первый раз?

— Уже спускался, — бодро сказал я.

На четвертый участок от ствола шахты надо ехать в «такси». Затем идем по штреку. От него ответвления: круглые — прошел комбайн, или высокие освещенные камеры, или темные с табличкой «Выработка закрыта». Туда уж не суйся.

— Плохая смена сегодня, — говорит Могильников, — настройка скреперной лебедки будет в новой камере.

— А это долго?

— Не очень, ковш надо перетащить, да вон, кажется, уже перетаскивают.

Впереди я разглядел группу шахтеров.

Обходим какую-то воронку, огороженную цепями.

— Осторожно, — предупреждает Анатолий, — здесь рудоспуск, глубина семьдесят метров, как раз до откаточного горизонта.

Круглый рудоспуск подслеповато щурился запавшей тенью на посеченных рудой стенках.

Я освещаю лампой замысловатые орнаменты, вытканные солями… Будто ковры нерукотворные развешаны в штреках. Извиваясь, тянется красная или темно-красная лента с черной каймой, ее подрезает полоса с желтыми, синими, коричневыми оттенками. Или вдруг неожиданное переплетение всех цветов, усаженных искорками кристалликов.

— Глубоко спрятала природа свое искусство, правда, Анатолий?

— Порядочно. А мы вот докопались… Художники только редко бывают у нас.

Наконец настроили лебедку. Скреперист Горбунов двинул рычаг, трос натянулся, ковш пополз в камеру и долго нашаривал что-то в полутьме.

Когда Горбунов переключил рычаги, гул лебедки переменился, барабан закрутился в обратную сторону, на свет вынырнул ковш с рудой. Посыпалась она в рудоспуск, над ним закурилась облачком соленая пыль.

В дальнем конце камеры, где светился огонь, я познакомился с бурильщиком Попцовым. Работает он под ощерившимся сводом нависших пластов. Трудно представить, что здесь когда-то было дно древнего Пермского моря, на которое тысячелетиями оседали соли, похороненные на глубину до трехсот метров. Пласты нависают волнами, кажется, над головой то невообразимо далекое море.

Могильников берет меня за локоть и, оглядывая свод, отводит в сторону.

— Опасно, заколы еще не убраны, — показывает он на щель в каменной волне.

Пришел немолодой шахтер, мне показалось, с багром, ткнул в щель, и тяжелый пласт, угрожавший нам, отвалился. Затем подковырнул еще в двух-трех местах и сказал:

— Порядок, можете работать.

— Наш технадзор, ширмовщик Антон Семенович Жабинец, — говорит Анатолий. — От него зависит безопасность бурильщика и нас с вами. Глаз у Антона Семеновича наметан, заколы распознает с первого взгляда.

— Еще бы, скоро двадцать лет как работаю здесь, хозяйство знакомо, что родной двор.

Попцов нацелился бурить новый шпур, почти над головой, и так уперся, будто готов был продырявить землю насквозь.

— Даешь урожай! — сказал он, включая электробур.

Соленая пыль оседает на губы; оближешь — они соленые, пить хочется. Кто-нибудь протянет фляжку, угостит газировкой.

В штреке, пройденном комбайном, не ручное, а веерное бурение с каретки. А вот как работает комбайн в своей норе, посмотреть трудно, агрегат почти вплотную притирается к стенкам и в густой пыли точит фрезой соленые пласты.

На участке появились взрывники. Я иду за ними по затемненному штреку, пройденному комбайном. Они несут тяжелые брезентовые ранцы с взрывчаткой. По круглым стенкам штрека мечутся тени от их ламп. Мне кажется, идут не двое, а четверо. Тени перебегают слева направо, путаются в ногах, а потом отстают, когда взрывники выходят в освещенную камеру.

Ловко вставляют они пачки взрывчатки в красной пропарафиненной бумаге в шпуры и проталкивают их деревянной палкой. Работа у взрывников спорится.

Взрывник Саша Малышев небольшой, щупленький, словно парнишка, но он уже отслужил в армии и учится заочно в институте, на горном факультете.

Мы собрались в небольшой конторке с красивым ковром из орнаментов калийных солей. Начальник смены заполняет наряды, машинист подъема слепой шахты Николай Лукин сидит, задумался, словно решает шахматный ход. Слесарь Карпов позирует мне, на условиях, что я отдам ему рисунок.

— А много вам заплатят за все рисунки? — спрашивает он.

— Эх ты, Карпуша, мешок с деньгами, — сказал кто-то. — Тебе бы все — заплатить.

— Зачем тогда рисовать?

— Не все же делается ради денег. Это искусство, а искусство это не просто, — перестал мечтать и разговорился Лукин. Но зазвенел сигнал, и Николай убежал к машине.

Смена кончилась. Теперь, чтобы выехать из шахты, надо спуститься по слепой шахте до откаточного горизонта. Клеть рассчитана на шесть человек, в ней нас трое, а Могильников не садится и не дает сигнала «спуск», ждем двоих взрывников.

— Ну, поехали, они долго, — торопятся шахтеры.

— Надо подождать. Вон, уже бегут!

И вместе с последними словами Могильникова подземелье сотрясается. Мирный взрыв прозвучал. Запыхавшиеся ребята заскакивают в клеть, за ними — Могильников.

Незаметно, быстро прошла для меня смена. Высоко в полуночном весеннем небе бледнели звезды, словно мальчишечьи веснушки. Похрустывала под ногами заледеневшая тропинка. Воздух пропитавшийся запахом тающего снега, казался ненасытным.

Я с какой-то окрыленностью шагал в общежитие, прижимая рукой альбом, и долго видел в ночи красную звезду на копре шахты.

Снег у насыпи грязный, сквозь масляные разводья блестят весенние лужи. От завода стелется едуче-ржавый дым. Обхожу цистерны с припекшимися кислотой боками у сливных люков. Шагаю вдоль завода. И, наконец, поворачиваю к Каме. У берега лед словно разъело дымом, в свинцовой широкой полынье работает переправа. Катер причаливал к кромке льда, куда сходятся, будто завязываясь в узел, тропы из Усолья.

Кама широкая, просторное ледяное поле за полыньей белое в редких темных подтеках. Через них с опаской, как осторожные птицы, шагают пешеходы.

Усолье разделилось на старое и новое. Старое Усолье, напротив, с церквами, с каменными домами, над которыми сцепили голые ветки тополя. Новый город раскинулся правее, на высоком берегу, куда его выжило Камское море. А старина чудом осталась на клочке земли, окруженная водой.

Я переправился и пошел следом за шумной молодежью по утоптанной тропе. Ребята и девчата возвращались из ночной смены. Я поделился с ними, что хочу посмотреть на Березники из Усолья. Наверное, красиво. Они тоже стали оглядываться, недоумевая: «Что он здесь нашел! Столько лет торчит завод перед глазами и никогда не казался красивым».

Девчата догадались, что я художник, и высказали свое пожелание:

— Это старый завод. Лучше бы нарисовали наш, новосодовый… Большинство усольцев работают на предприятиях химии в Березниках, они связаны с березниковцами единой жизнью, одними интересами. По льду, днем и ночью, тянется бесконечная цепочка людей, тропа, как артерия, связывает правый и левый берега зимой, а летом работают переправы.

На наличниках крайних домиков Усолья гомонят по-весеннему воробьи. Снег белый, тени на снегу синие, воздух чистый.

Березниковскому промышленному берегу старое Усолье противопоставило главки церквей и колокольню — памятники архитектуры. Передо мной как на ладони строгановская земля и Новое Прикамье. Я делаю наброски и старого, и нового. Но бывает, хорошо смотрится Усолье, тогда плохо видно Березники. И я ищу другую точку, так как не очень интересно и выразительно смотрится пейзаж. Долго я брожу, проваливаясь в рыхлом снегу, около старого Усолья.

Художник, как оператор, ищет наиболее выразительные моменты, делает зарисовки, и затем режиссирует, компанует на бумаге или холсте.

Вставшие в ряд трубы вдоль берега перекрашивают небо дымами. А старое Усолье с высокой колокольней остается позади.

В парткоме азотнотукового завода меня приветливо встретила Кукушкина, заместитель парторга. Она вспомнила, когда мы были здесь зимой на пуске нового цеха компрессии.

Я сказал, что мне надо порисовать людей, завод.

— Придется немного подождать.

Хожу по коридору, вспоминаю морозный зимний день, когда я был впервые на заводе. Солнце тогда в морозном воздухе едва пробивалось через густой пар, окутавший корпуса. Переходы и трубы между цехами закуржевели. Трубопроводы опутывают весь завод, прошивают здания. Сотни километров труб связали оборудование в единую цепь.

Сейчас я слышу тяжелое и весомое, но ритмичное дыхание завода. А когда я бываю в лабораториях, то лаборантки представляются мне врачами, они следят за дыханием завода, берут анализы, а на бесконечных лентах, в виде кривых линий, словно записаны кардиограммы работы сердца — машин.